Сергей Пономаренко - Я буду любить тебя вечно

- Вы сами посмотрите на это, - тихо повторил Петр Филиппович, не отрывая взгляд от этого, вроде обычного, картонного ящичка.

Феликс Маркович, про себя взвесив все «за» и «против», повинуясь простому человеческому любопытству, приподнялся над столом и протянул руку к ящичку. Под ватой оказалась полная двухлитровая клизма и две кассеты. Недоумевая, вопросительно взглянул на странного толстячка, как вдруг тот молниеносно перехватил его руку и резко дернул вперед.

Феликс Маркович потерял равновесие и распластался на столе, больно ударившись подбородком о его край. В воздухе запахло хлороформом, и до того, как Феликс Маркович смог что-то сказать, его лицо закрыла маска. Через мгновение он погрузился в глубокий обморок.

Когда через полчаса торжествующий Петр Филиппович покидал кабинет, в приемной уже ожидало четверо пациентов, в том числе две женщины. Он опередил своей гнилозубой улыбочкой улыбчивую секретаршу и торжественно произнес:

- Уважаемый Феликс Маркович приглашает всех пациентов пройти к нему в кабинет, - он хочет кое-что всем продемонстрировать!

Феликс Маркович пришел в себя от нашатырного спирта. Пациенты толпились возле него. Он возлежал на кушетке. В воздухе пахло нашатырем и чем-то очень неприятным, скорее даже воняло. Феликс Маркович почувствовал, что брюки неприятно скользко прилипли к ногам, которые чем-то обмазаны, вплоть до ступней. Вдруг дикие позывы заставили желудок выдать очередную порцию горячей каши прямо в брюки. Он бессильно закрыл глаза, мечтая больше не просыпаться в подобном кошмаре.

Петр Филиппович покинул кабинет врача лишь наполовину удовлетворенным. Он осмотрел гостиную и спальню, но там не нашел изменщицу-жену. Может, она незаметно выскочила в тот момент, когда он с остервенением названивал этому врачу-развратнику? Большая двуспальная кровать была застелена и лишь слегка примята - ничто не указывало, что на ней в течении полутора часов предавались дикой страсти «под шелест пальм», и он заскрежетал зубами от злости.

Этажом ниже его внимание привлекла блестящая табличка на двери. На ней значилось:

«Практикующий частный врач-стоматолог Грищенко И.И.» «Еще один практикующий врачразвратник. Просто не дом, а бордель!» - только успел подумать Петр Филиппович, как двери приоткрылись, и из них выскользнула его жена. Ее лицо, до того, как она увидела его, излучало счастье и спокойствие, и было исключительно прекрасным, - у него защемило сердце. Она, увидев его, на мгновение растерялась, но, взяв в себя в руки, вновь закрылась беззаботной улыбочкой.

- Что ты здесь делаешь, папик!? - радостно спросила она без всякого напряжения в голосе.

- А ты что здесь делаешь? - еле дыша, ответил вопросом на ее вопрос, чувствуя, как ноги становятся ватными.

- Я здесь привожу в порядок свои зубки, папик! - радостно сообщила она. - Тебе тоже не мешает заняться своими клыками, - она сделала большие глаза, такие, по ее мнению, были у Красной Шапочки.

- А что ты здесь делаешь, старый шалун?! - она игриво подмигнула ему и, не слушая ответа, взяла под руку, как свою собственность. Не вникая в его бормотание, энергично и грозно продолжила: - Тебя ожидает бо-о-льшая неприятность!

У него оборвалось сердце. Неужели все? Неужели у него не будет больше этой щебетухи-жены? Ведь он все это выдумал, все это плод его больной фантазии - на самом деле его красавица-жена была у стоматолога, лечила свои зубки! А он пошел на поводу у этого сексопатолога и поддался внушению! Поделом этому сексопатологу, пусть теперь отмывает свои штаны и репутацию!

Выдержав паузу, милая женушка выпалила.

- Нам надо сделать ремонт, больше в этом свинюшнике жить невозможно, и пора поменять мебель. Я просмотрела проспектики и нашла великолепную обстановочку, но для этого нам надо немного перепланировать квартирку. Пора нам жить, как люди живут!

И она поволокла его, как в давние времена жрецы тащили агнца на заклание, к выходу из парадного. Он шел безропотно, радуясь настоящему, ни о чем не думая, ни на что не надеясь, полностью покоряясь судьбе, которая вышагивала рядом на своих здоровенных каблучищах и была на целую голову выше его.

Любовь до гроба

Поезд замедлил ход? и вскоре за окном замелькали станционные строения, окрашенные в удивительно веселые тона. Осень должна будет начаться только через три дня, а пока ничем не проявлялась в пышных, блекло-зеленных нарядах деревьев. Солнышко, позолотив все вокруг, навевало глубокое спокойствие и дремоту.

Мишаня, удивляясь себе, не чувствовал былого щемящего чувства расставания с родными краями. Пройдет еще совсем немного времени, и они пересекут границу между ныне суверенными государствами, разделившую многовековое единое целое. Здесь он родился и вырос, а там теперь проживает и работает. Живет среди таких же, как и здесь, людей, одолеваемых похожими заботами и проблемами, главная из которых - выживание - очень проста в понимании, и сложна в выполнении.

Мишаня понимал, что неизвестно, когда теперь сможет себе позволить приехать проведать родителей. Неуклонный рост цен на товары, продукты, проезд, впрямую связанный с ростом курса американского доллара, и, практически, замораживание заработной платы, делало любое планирование поездки утопическим, не хуже фантазий Герберта Уеллса.

- В общем так, милый! Ребеночка я тебе подарила, а о его пропитании ты должен сам позаботиться. До-о-рога предстоит длинная и скучная. Просчитай все случаи жизни в пути! - протяжно и певуче напутствовала его женушка, из саратовских. Шесть лет тому назад, родив ему белобрысого мальчишку, она посчитала, что теперь он перед ней в неоплатном долгу, и стала понемногу набирать в весе. Теперь, глядя на ее очень представительную фигуру и короткую стрижку, Мишаня понемногу стал забывать тот далекий образ с тоненьким девичьим станом, восточным разрезом глаз, дерзким разлетом бровей и душистым морем темных волос, пахнущих полевыми травами. Мишаня жену очень любил и в новом обличье, хотя в душе боялся себе представить, что она приобретет чересчур пышные формы тещи.

Поезд остановился. Народ бодро проталкивался к выходу, чтобы за десятиминутную остановку в станционном буфете, в борьбе, толчее и ругани вознаградить себя сомнительной сладкой водой, умершей колбасой и пирожками не-хочу-знать-с-чем.

- Земеля, ты с четвертого купе, вроде так?! - проводник был предельно вежлив, хотя и пьян. - Эта телеграмма тебе ни о чем не говорит?!

Мишаня, в душе сетуя на задержку, быстро просмотрел текст телеграммы, раз, другой.

Взгляд поплыл раньше, чем он осознал содержание. Рванулся навстречу людскому потоку, назад в купе.

Дорога обратно, в родительский дом, промелькнула, словно в тумане. Весть о смерти отца отключила у него в голове сознательную часть и включила бессознательную чертовщину. Эта часть его - ругалась, чего-то добивалась, платила, проявляя чудеса настойчивости и хамства, в обычной жизни ему не присущие, в результате чего он с семьей оказался дома через шесть часов после получения известия, с перекомпостированными назад билетами. Дорога на расхлябанной машине частного извозчика получилась вдвое быстрее поезда, и забрала почти все оставшиеся деньги.

«Я обещал привезти отцу селедку!» - вдруг оглушило воспоминание, наконец включая сознание. Еще вчера, прощаясь, как теперь оказалось, навсегда, отец что-то быстро, горячо, невразумительно забормотал, подергивая и покачивая головой. Мишаня его не понял, и только мать, его переводчик последние четырнадцать лет, после того, как отца разбил паралич, почти полностью отняв речь, перевела.

- Хочет, чтобы, когда будешь ехать в следующий раз, привез ему селедку в жестяных банках, океаническую.

Он тогда только пожал плечами, честно рассказав матери о своем незавидном финансовом положении и что приезд возможен в уж слишком отдаленном будущем. Мать тяжко вздохнула и горько сказала:

- Батько и я стали совсем слабые, неровен час, помрем. Как же ты, горе луковое, к нам доберешься, чтобы проводить в последний путь?

- Уж как-нибудь доберусь! - грубо брякнул Мишаня, неизвестно чему раздражаясь, одновременно у него заболело сердце от собственной черствости, захотелось сказать что-то ласковое, успокоить мать, но не смог пересилить себя. А теперь он вернулся, и отцу селедка уже не нужна, как и все на этом свете.

Отец лежал в горнице на столе, одетый во все чистое, с бумажной лентой, опоясывающей лоб, испещренной непонятными письменами, наверное, молитвой, должной помочь вхождению в царство небесное. Лицо было спокойным, умиротворенным, но каким-то почерневшим от неведомой хвори, и даже жирные зеленные мухи своим ползанием по лицу, губам не беспокоили его. Мишаня первым же делом согнал их подвернувшейся под руку газетой, пожелтевшей от времени и пестревшей неумирающими обещаниями всех благ в отдаленном будущем, при условии, если ты все свои силы даром отдашь сегодня.