Русский рай - Слободчиков Олег Васильевич

– Не пойму, с чего вдруг Емеля стал свататься? Сговорились с ним, что ли? Замуж хочешь?

– Нет! – Помотала растрепанной головой дочка и улыбнулась. – Я от тебя ни к кому не пойду! Не знаю, чего это он.

– Вот те раз, – покашливая, стал ворчать Сысой. – «Ни к кому!» От Бога заведено, что девочки, вырастая, уходят к мужьям, рожают детей. На том мир держится.

– А ты как без меня? – спросила дочь, и в её глазах мелькнул тот давний забытый страх первых дней их совместной жизни.

– Я стану жить рядом, – продолжал ворчливо рассуждать Сысой. – Попадется муж добрый – буду радоваться за вас, станет обижать – убью! Ты у меня должна быть счастливой.

Дочь обвила руками его шею, прижалась лбом к груди и тихо рассеялась. На том разговор о замужестве был закончен.

На крещение собралось с десятой ребятишек эскимосов, индейцев, креолов. Все были приодеты по большей части в отцовские кожаные и бязевые рубахи с закатанными рукавами. За детьми в черед на крещение пристроились взрослые индейцы и индеанки, постоянные жители Росса. После литургии священник в ризах белого попа, посмеиваясь, повел всех к речке. Дети стали сбрасывать с себя одежду, он, все так же смешливо, остановил их, в черед окуная прямо в рубахах, и давал имена святых покровителей. Не советуясь с отцом, дал Чане имя Марфы. По лицу дочери Сысой понял, что имя ей понравилось.

В разгаре был сбор урожая. Не смотря на свободу, дарованную индейцам правительством Мексики, на жатву и обмолот в Росс были пригнаны сто шестьдесят работников. Правда, на этот раз, по указу главного правителя Врангеля, их два раза в неделю кормили мясом, после работ устроили общее застолье, всем работавшим выдали по нитке бисера, отличившихся наградили одеялами и рубахами. Судя по виду пеонов, они остались довольны и их отпустили с надеждой, что в другой раз придут сами.

Десятку служащих, надзиравших за работниками и занимавшихся уборочными работами, Костромитинов тоже устроил застолье, хвалил и с беспокойством предупреждал:

– Собрали урожай не хуже прошлогоднего, хотя по всей Калифорнии недороды. Но, этого мало! Промыслов нет, Росс убыточен. Мы запахиваем восемьдесят восемь десятин, иные поля в трех верстах от форта – это очень мало. Компания бросит нас, если не увеличим поля в трое, а то и в четверо. Фердинанд Петрович приказал основать не меньше трех новых селений в устье Русской реки и дальше к югу в других удобных местах.

– Как ни работай – всё в долгах, – пробубнил недовольный хмельной голос, посопев, добавил: – Контракт кончится – вдруг еще и не отпустят?!

Сысой, сидевший со служащими, рассерженно дернул плечами. Недовольный промышленный был прав: большинство из них, даже приказчики были в долгах, как и весь Росс, но душа старовояжного противилась мысли, что форт может быть брошен. Он сдержался и промолчал, вспоминая, что его семья под Тобольском запахивала и запускала под пар около десяти десятин, да еще были покосы. Восемьдесят восемь десятин на две сотни служащих и партовщиков – до смешного мало. Костромитинов вскочил из-за стола, стал укорять недовольных.

– Мой контракт закончился два года назад, продлять его я не хочу, но служу ради общего дела. И замену мне прислали, – кивнул на сидевшего рядом с ним камчатского гражданина Черных.

Егор Лаврентьевич Черных прибыл в колонии вместе с Врангелем. Здешним служащим было известно, что он получил образование агронома в Москве, собирал на Камчатке хорошие урожаи и был приглашен в Росс на перемену Костромитинову, давно просившему отставки. Егор прославился с первых дней службы тем, что сделал деревянную молотилку по образу железной. Теперь он предлагал купить у миссионеров мулов, которые заменили бы лошадей при молотьбе, поскольку они выносливей и сильней, запальчиво убеждал служащих, занимавшихся сельским хозяйством, пахать на быках, что удобней на горных склонах и сеять гималайский ячмень там, где плохо родится пшеница. Непоседливый и шумный, под стать Костромитинову, он быстро вошел в дела и несчастья Росса, но скоро понял, что должность правителя конторы ему не по плечу и стал всего лишь надежным помощником Костромитинова в делах возлюбленного им сельского хозяйства. А они в Россе становились главным делом.

В крепости было известно, что Врангель побывал в долине Русской реки Шабакай, задумал расширить селение и даже перенести Росс в глубь материка. Правитель учредил льготы служащим в частном землепользовании и скотоводстве, чему всеми силами противились директора Компании. Теперь россовцы получили возможность без вмешательства приказчиков держать скотину, возделывать свои огороды и сады, как это было при Шмидте, но уже указом главного правителя.

Сысой выспрашивал новости, прислушивался к разговорам и соображал, какой службы просить себе. Из всего возможного самой терпимой ему представлялось строительство новых селений-ранчо. Туда он и надумал проситься у Костромитинова. Правитель выслушал его, равнодушно покивал, дескать, учту, потом спросил мимоходом:

– Плотничать можешь? – И отправил строить баркас, заказанный калифорнийцами.

Работа Сысоя не тяготила, тяготили ночлеги в казарме. Он перекрыл и утеплил сарай, стоявший еще при бывшей верфи, сложил в нем печку из местного кирпича и поселился с дочерью, отгородившись от хранившегося инструмента, смолы и сушившихся досок. Работа и дом были рядом.

Все тот же компанейский бриг привез из Монтерея главного правителя с сопровождавшими его людьми, среди которых был подпоручик Кондаков. Креол чуть не лопался от важности и в другой раз Сысой, не подошел бы к нему, но очень уж не терпелось узнать, о чем главный правитель договорился с мексиканцами. Передовщик-плотник зазвал подпоручика в свой сарай и по старому знакомству стал угощать ромом.

– У них революция за революцией, – вещал Кондаков, задирая приплощеный нос. – Своего первого императора Августина назвали самозванцем и расстреляли. А калифорнийцы не считают себя мексиканцами и сеют смуту отделиться от Мексики. Военный губернатор Калифорнии ищет через нас признания и дружбы с Россией, желает добрососедства. В Мехико нам предлагали расширить колонии на север и восток от Росса на двадцать верст. Фердинанд Петрович написал о том царю и собирается в Петербург, чтобы говорить с ним.

– Значит, нас не сдадут? – настороженно глядя в черные глаза креола, спросил Сысой.

– А уж это как царь решит и Бог даст! Нынешний год еще поживем. – Испытующе побуравив Сысоя пристальным взглядом, Кондаков добавил: – Фердинанд Петрович дал добро дойти до верховий Русской реки, поискать волок в Сан-Хоакин и Рио-Гранде, узнать много ли там калифорнийских и американских ферм. Пойдешь помощником? – Прищурил глаз.

– На кого дочку оставлю? – Равнодушно пожал плечами Сысой и почувствовал, как подпоручик с облегчением вздохнул.

С двумя помощниками, среди которых опять оказался самозваный жених Емеля, Сысой продолжал строить бот и жил уединенно, не интересуясь сплетнями и пересудами, но они доходили до верфи через любопытных креолов. От них Сысой узнал, что Кондаков действительно набирает отряд для похода по Русской реке и вскоре Емеля стал прощаться. Он уходил с Кондаковым и, как это бывало на острове, дочь долго сидела с ним на берегу о чем-то разговаривая. Марфа болтала босыми ногами и часто хохотала.

«Надо купить ей башмаки» – подумал Сысой, прикидывая, сколько денег осталось от тех, что получил в Охотске. Он их давно не считал, а нового жалованья не получал. Здесь, в крепости, дочери старовояжного передовщика не пристало ходить в парке и босиком, как на острове. Приближалась сырая зима, вскоре дочери понадобится обувь, суконное или, хотя бы, новое байковое платье, платок. Креолы здоровьем послабей индейских сородичей, ходить в дожди полуобнаженными им зябко.

Кондаков, опасливо поглядывая на Сысоя, готовился к походу на Большую реку. Он взял в связчики только двух креолов. Они промазали жиром большую байдару, погрузили в нее продукты и ружья, на рассвете ушли из Росса к устью Русской реки, где на пологих берегах, покрытых кустарником, уже шло строительство нового селения, или ранчо, как их здесь называли по-испански.