Стэн Барстоу - Рассказ о брате

Я ехал все дальше, к деревне. На стену часовенки прилеплена фирменная дощечка сталепрокатной компании. Сюда с разрешения наших родителей — бывших прихожан англиканской церкви — водили нас Хеншоу. На главной улице из мрачных серокаменных домов я затормозил — надо было кое‑что купить. Я уже толкнул дверь мелочной лавки, и только тут заметил на стекле имя владельца «Ф. Уэлс». Сердце у меня екнуло. Нужно было выйти и все обдумать, но продавец выжидающе уставился на меня. Я крутанул вращающийся стеллаж с дешевенькими книжками, выгадывая время. Неужто такое бывает?

— Чем могу быть полезен?

Хозяину за пятьдесят, худощавое лицо, очки в мощной оправе; волосы гладкие, темные, еще не тронутые сединой, коротко острижены на затылке и висках.

— Какие у вас сигары из небольших?

Он обвел рукой полку.

— «Гамлет», «Маникин». И слабые — «Джон Плейерс». На них особый спрос.

— Их и возьму. — Я заплатил. — Что случилось с фермой Хеншоу? Она стояла там, за холмом.

— Хеншоу? — Он расплылся в улыбке, в которой читался восторг: вот встретился, дескать, полный невежда. — От жизни малость поотстали, а? Они умерли. Оба. Уже пятнадцать лет назад.

— Это я знаю. Я их ферму не найду.

— А ферму снесли. Прокатился бульдозер, и осталось гладкое место.

— Понятно. Вы при Хеншоу не держали магазин?

— Нет, что вы! Я купил дело, когда прикрыли карьер и меня выбросили на улицу. Бывали, выходит, в наших местах?

— Гостил у Хеншоу несколько раз. — Уголком глаза я засек женщину, появившуюся из‑за полок. Она наклонилась, разыскивая что‑то под прилавком.

— Ну, что на этот раз потеряла? — окликнул продавец.

— Перчатки Дарена. Опять куда‑то засунул. Терпеть их не может.

— В деревне жила тогда одна девочка. Сони Элизабет Уэлс. Не ваша случайно родственница?

Продавец, прищурив глаза, вгляделся в меня внимательнее. И снова ехидная ухмылочка. У него вообще был вид всезнающий и язвительный. Могу поспорить, у своих постоянных покупателей он пользуется славой человека солидного. Его взгляд стрельнул поверх меня в угол. Когда я стал оборачиваться вслед, он известил:

— Вот она. На вас смотрит.

Женщина, услышав свое имя, выпрямилась и стала разглядывать меня. Я почувствовал, что уши у меня вспыхнули.

— Сони, тут тобой молодые люди интересуются.

На тощей фигурке болтался нейлоновый халат. Удивительно, так рано стала расцветать, а сейчас грудь почти плоская. Я заметил обручальное и свадебное кольцо.

— Мы с вами знакомы?

Хорошенькой и то не назовешь. Кожа тусклая, мешки под узкими глазами: не то наплакалась, не то плохо выспалась и еще не умывалась. Рот, очертания которого она унаследовала от человека за прилавком, узкий, уголки губ опущены, словно бы самой природой не предназначены для улыбок.

— Вряд ли вы меня помните, — обратился я к ней. — Но как‑то летом я гостил на ферме Хеншоу. Вам было тогда лет двенадцать — тринадцать.

— Вас было двое, — вдруг сказала она. — Братья, да?

— Верно.

— Я бы вас не узнала. Может, из‑за бороды.

— Давно все было. — И я вряд ли узнал бы ее, случись столкнуться где‑нибудь. Я тщетно выискивал былую живость, чудо, которое делало ее совершенно неотразимой в детстве.

— А… вы еще любили драться, — припомнила она.

— Ну что вы! — опешил я на минуту.

— Нет, нет, я ж помню, — настаивала она. — Дрались вы вовсю. Вы старший или младший?

— Старший.

Она кивнула, по — прежнему не спуская с меня глаз.

— А ваш брат как?

— Нормально.

В задней комнате что‑то грохнуло. Она встрепенулась.

— Дар — рен! Чертенок, а не ребенок! Вечно бедокурит! — Она заторопилась туда.

— Помогает мне в магазине, — объяснил Уэлс. — Жена умерла почти два года назад, а зятек вечно в разъездах. Нефтяное оборудование. А вы в наших краях тоже по делам?

— Нет, я так. Проездом.

— А чем занимаетесь?

— Учитель английского.

— Ага! Я так и знал! Что кто‑то в этом роде. Бакенбарды ваши… — Он пощипал свой чисто выскобленный подбородок.

И говорит, подумал я, совсем не желая обидеть. Всего лишь, чванясь знанием человеческой натуры, бесцеремонно пришлепнул ярлык подобно любому поклоннику штампов. Интересно, как бы они с Сони отреагировали, скажи я, кем стал мой младший брат?

Вошел покупатель, я распрощался.

Помнится, Маккормак сказал, что мы теряем детей, потому что они вырастают и меняются. Фрэнсис навсегда останется восемнадцатилетней и красивой. Кэтрин Хэтерингтон будет жива в памяти Люси школьницей, пока Люси не увидит несчастную умалишенную миссис Нортон. Тогда Кэтрин, как только что прелестную малышку Сони, сотрет из существования женщина, в которую та превратилась.

Я тянул время. Крюк я дал отчасти из любопытства, вполне понятного, но главным образом, чтобы подольше ехать. Плана действий у меня еще не было. Нагрянуть в роли обманутого разъяренного мужа — такое мне не улыбалось. По — прежнему не столько злился я, сколько недоумевал, стараясь расшифровать подоплеку банальнейшей ситуации. Принять банальность, значило признать факт, что обретался я в искусственном мирке. Ладно, пусть я никогда не предполагал, что на себе испытаю что‑то из того, другого мира — мира созидания и творчества; побед и провалов; тяжкого труда, пота и профессионализма; мучений, боли и нравственной неустойчивости. Я был человек осведомленный: читал, слушал, смотрел. Развешивал картины на стенах, устанавливал собрания сочинений на полках, расставлял в аккуратные ряды красочные конверты с пластинками. Витийствовал об искусстве — новые капли в море критических суждений — и не ведал ничего, потому что ничего из этого не выстрадал. Эйлина справедливо обличила меня. Да, я жил на обочине, вечным зрителем. Но сколько в том взрыве крылось самооправдания? И почему вдруг истина предъявленного обвинения обязывает меня покорно стелиться им под ноги? Топчите, мол, на здоровье!

Сони Элизабет в синей курточке и брюках вышла из отцовского магазина, ведя за руку мальчонку лет трех. Каждые несколько шагов ей приходилось останавливаться и увещевать сынишку. Наконец она нагнулась, шлепнула его по попке и рысцой припустилась дальше, волоча малыша за собой. Тот вприпрыжку поспевал следом.

Я так и предполагал, что разыскать дом Бонни будет нелегко. Адрес из тех, когда в поисках бесконечно плутаешь по кругу радиусом в три мили. От карты, даже топографической, польза невелика. При других обстоятельствах я бы позвонил и получил точные указания. Поколесив с полчаса, я увидел почтовую машину, приткнувшуюся у дороги, водитель выгребал письма из почтового ящика. Затормозив, я вылез.

Сообщив мне несколько приметных объектов для ориентировки, он добавил:

— Там владельцы сменились. Живут обособленно.

— Это друзья моих друзей. Сам я с ними не знаком, — пояснил я.

Он переправил скудное содержимое почтового ящика в сумку и отправился к фургончику. Вдруг, насторожившись, он закричал:

— Поберегись!

Раньше меня он уловил рокот машины, приближающейся на большой скорости из‑за холма. На скорости, слишком высокой для такой дороги. Я укрылся между фургончиком и «мини», машина пролетела мимо.

— Во, бешеные! — ругнулся почтальон. — Думают, им тут автострада!

Я согласно покивал, выходя из‑под прикрытия и таращась вслед машине, уже исчезавшей на той же скорости за следующим холмом. Как ни быстро мелькнула она, я почти не сомневался, что это «ягуар» Бонни. И был уверен, что за рулем не он.

Дорога к коттеджу вилась сквозь рощи лиственниц и берез. Потом по лугу. Из родника в лощине бежал нешироким потоком ручеек. Земля, усыпанная щебнем, уберегавшим дорогу от превращения в болото, просырела. Как только выпадет снег, дорога станет непроезжей.

Я вылез из своей малолитражки на прогалине, у начала дороги, решив подобраться к дому незамеченным. С пригорка показалась крыша дома. Сквозь тучи лучистым столбом пролилось солнце. Я пошел дальше, держась откоса, и наконец увидел дом целиком. Серое двухэтажное строение, рамы выкрашены в белый цвет. Пока я рассматривал коттедж, с черепиц потянулся парок — их пригрело солнце. Машина Бонни стояла у дома, крышка багажника поднята. Я отпрянул — появилась Эйлина. Она волокла чемодан. Затолкав его в багажник, она приложила руку козырьком, озираясь по сторонам. Я навел на нее бинокль. Взмокшие от пота волосы липли ко лбу. В какой‑то миг, когда Эйлина повернула голову, мне почудилось, что взглянула она прямо на меня. В глазах — испуг.

Когда она зашла в дом, я вскарабкался по склону и, обежав коттедж, стал пробираться через рощу буковых деревьев, подкрадываясь к дому с той стороны, на которую выходили лишь матовые оконца ванны и кладовка на первом этаже. Минута, я уже воровато заглядываю в большую квадратную кухню. Дверь кухни настежь, через нее видна передняя. Эйлина в очередной раз пропутешествовала к машине, мелькнула у парадной двери и снова скрылась. А где же Бонни? Кто знает, гадал я, может, следит за моими замысловатыми хитроумными маневрами и подстерегает. Вот вынырнет и превратит меня в посмешище.