Человек случайностей - Мердок Айрис

– И почему ее так поздно нашли…

– Было ясно, что ее ждет трагический финал.

– Сейчас легко говорить.

– Не могу понять, – произнес Джордж, – зачем вообще она убежала. Зачем ей это было нужно?

– Остина боялась.

– Ты уже не раз об этом говорила, но я все еще не понимаю. Этот Остин, по-моему, – полнейшее ничтожество.

– Женщины часто боятся мужчин. Как кошки – собак.

– Глупости. Ты же меня не боишься?

– Нет, – ответила Клер, всматриваясь в окно. От долгого плача ее лицо изменилось, подурнело.

– Да. Меня нечего бояться, – громко произнес Джордж.

– Если бы она тогда переехала к нам… Я предлагала взять машину и устроить нечто вроде похищения. Но ты возражал. Если бы, если бы…

«Если бы у меня было больше смелости, я не бросил бы математику, – подумал Джордж. Он прижался лбом к холодному, липкому от дождя стеклу. – Жил бы в мире чистой теории и оставил после себя нечто ценное. Служба в администрации подрезает человеку крылья и снижает высоту полета. Но и она уже подходит к концу, впереди – праздность».

– Это Грейс? – расслышав какой-то звук, спросила Клер. – Почему она не спит? Я же ей дала успокоительное.

– Она его не приняла. Сказала, что не хочет спать. Будет сидеть и слушать, как льет дождь.

– Она страдает и не хочет ничего говорить. Я этого не выдержу.

– Все пройдет.

– Не знаю, что и думать. Людвиг едет себе преспокойно в Оксфорд, а Грейс ни о чем не хочет рассказывать. Уже два дня ведет себя так странно.

– Поссорились. Ничего страшного. Рано или поздно приходится пройти и через это.

– К счастью, нам с тобой удалось избежать ссор.

Неправда, подумал Джордж. Нам было бы лучше, если бы мы ссорились. Мы никогда не спорили по принципиальным вопросам, нам больше нравился покой. Уступали друг другу, а на самом деле предавали. Возможно, это не имеет значения. А может, в этом и заключается любовь.

– Ты же не считаешь, что они разойдутся? Его родители еще не написали мне. А вчера, представь себе, она отказалась идти на примерку свадебного платья.

– Она у нас своенравная.

– Мне кажется, что виноват Людвиг. Мне он, честно говоря, никогда не нравился.

– Клер, думай, что говоришь.

– Мы всегда слишком много думаем. Даже друг перед другом боимся признаться, хотя каждый видит другого насквозь. Людвиг – тупица. Он слишком самодоволен для настоящего чувства и не способен посвятить себя другому человеку. Он слишком осторожен. В Оксфорде постепенно превратится в старого сухаря, интересующегося только делами колледжа и мнением коллег о своей последней статье.

– Клер, неужели ты серьезно?

– Если дойдет до разрыва…

– Этого не случится.

– …то, я надеюсь, это произойдет быстро, чтобы Грейс смогла выйти за Себастьяна. Как ты думаешь, Одморы не обидятся, если Грейс будет в этом подвенечном платье?

– Я должна позаботиться об Остине, – сказала Мэвис. – У меня получится.

– Он чуть ли не ко всем питает только ненависть, – возразил Мэтью.

– Он привыкнет ко мне.

– А он знает, что мы встречаемся?

– Мы об этом не говорили.

– Непохоже, что он собирается покинуть Вальморан?

– Нет.

– Он знает, что ему выгодно.

– Не в этом дело. Совсем не в этом. Он в ужасном горе, похоже, совсем обезумел.

– От чьего-то бегства в безумие больше всего страдают другие, и как раз неисправимо здоровые. Я тоже потрясен и сломлен.

– Она была моей сестрой.

– Кого-кого, а тебя нельзя обвинить в равнодушии.

– В каком-то смысле меня спасает именно то, что приходится помогать Остину, у меня появились цель и обязанности.

– Мы должны избегать чувства вины. Не по твоей вине он нашел этот клочок бумаги…

– Мои переживания не ограничиваются чувством вины. Дорина и я… мы были гораздо ближе друг к другу, чем тебе могло показаться… в наших отношениях было что-то вневременное… мы жили в некотором смысле одной и той же жизнью… она умерла – значит, и я умерла.

– Не говори так, – возразил Мэтью. – После всех этих горестей наступят лучшие времена, хотя, может быть, не так скоро. У нас с тобой впереди целая жизнь.

– Знаю. Но я умерла, и сейчас мне не до жизни. Дорина завладела мной. И поэтому Остин приобрел для меня значение. Я каким-то образом стала его замечать и все понимать, словно превратилась в Бога.

– Как он сейчас выглядит?

– Извини, но я не смогу ответить на твой вопрос, для этого нужен обыкновенный человеческий язык. Я же вообще едва говорю. Разве что о ней, как в бесконечной поэме.

– Ты в лучшем положении, чем я. Жила ею, умерла с нею. А мне остались лишь благие намерения, из которых ничего не вышло. Я никогда не узнаю размеров моей ответственности. Я любил ее.

– Да. И возможно, это будет между нами всегда.

– То есть будет нас разделять? По-твоему, я виноват?

– Нет, нет, нет.

– Тогда из-за твоей ревности?

– Нет. Мое страдание убивает такое чувство, как ревность. Я ревновала, но сейчас это чувство прошло.

– Что же сможет нас разделить?

– Ее смерть – это абсолют. Человек достигает точки, в которой должен остановиться. Наверное, я дошла до нее.

– Может быть, ты права. Но от точки смерти возможно вернуться обратно. От каждой смерти, и от этой тоже. И это хорошо.

– Я не знаю. Мне трудно предвидеть будущее. Но я чувствую себя пророчицей, Кассандрой. У меня внутри пустота. Надо или голосить, или молчать. Я чувствую в себе дар пророчества.

– В самом деле, ты говоришь каким-то странным языком. Даже голос звучит иначе.

– Что-то мною владеет. Я забываю обыденный язык. Ты извини, но внутри себя я чувствую какую-то пустоту и чистоту. Словно я умерла. Очищенная и пустая. Все, на чем зиждилась привычная моя жизнь… все опоры… рухнули…

– Со мной такое бывало.

– Даже жалость к самой себе и то не могу ощутить. Говорится, что всякое оплакивание смерти – это оплакивание собственной смерти. Неправда.

– Но ты ведь сказала, что умерла вместе с ней.

– Умершие не жалуются.

– Я тебе завидую. Ты возвела Дорину в ранг святой. Я не могу. И хотя это огромная трагедия, ты и дальше продолжаешь подчиняться реальности и времени. Ты живешь, и у тебя есть будущее. Твой мозг жив, и ему не избежать изменений. У тебя есть даже обязанности. Странно, обращаясь к тебе, ссылаться на обязанности. Странно для меня. Но ты мне нужна, потому что только ты способна принести мне прощение и облегчение.

– Я запомню твои слова. А сейчас мне надо идти.

– Это была случайность. Не судьба, не фатум – всего лишь случайность. Мы не должны этого забывать.

– Я закричу, Мэтью. Мне надо идти.

– Можно тебя поцеловать?

– Нет, не надо. Не прикасайся ко мне. Пока это невозможно. Прости.

– Я тебе позвоню.

– Хорошо. До свидания.

Мэвис, бледная как полотно, смотрела на него невидящим взглядом. Лицо ее заострилось, кожа обтягивала череп. Красивой она осталась, но буквально на глазах постарела. Казалось, она сосредоточенно следит за чем-то, недоступным глазу.

Оставшись один, Мэтью отдался сладости горя, которое было выше Мэвис и ее не касалось. Он чувствовал горечь, сожаление, вину. Он любил Дорину, и его любовь, теперь навечно чистая и свободная, пыталась пройти сквозь последнюю непреодолимую стену. Он видел Дорину, слышал ее голос, представлял себе, как утешает ее всеми возможными способами, но в то же время сознавал, что ее нет. Когда-нибудь потом Мэвис его утешит, будет держать за руку, выслушивать его самобичевание. Но придется набраться терпения и дожидаться этой минуты, которая принесет покой.

Похороны были похожи на празднество богини Флоры. Остин впервые видел столько цветов сразу. Дорина лежала, как царица цветов. Создавалось впечатление, что еще миг – и оживет эта девушка с телом из цветов. Во всем происходящем чувствовалось нечто волшебное. Остин упросил священника прочесть «Dies Irae». После этого его ухватила за рукав Клер Тисборн. «Скорей сюда, тут Остин!» – крикнула она, но он уже убежал.