Алексей Зверев - Современная американская новелла. 70—80-е годы: Сборник.

 — Если научишься, — сказал отец, — то сможешь заряжать мне патроны, когда начнется охота.

Он обращался к моему десятилетнему брату Макар-туру. Мы придвинули стулья ближе к столу, а мать и бабушка остались сидеть поближе к двери на кухню, откуда падал свет. Отец прочитал небольшую лекцию об ударном действии бойка, вытаскивая тем временем остальную матчасть: красные гильзы, картонные пыжи, медные капсюли, порох и несколько коробочек свинцовой дроби. Он инструктировал хорошо поставленным командирским голосом, словно предупреждая: «Тебе придется несладко, солдат, но я уверен — ты не подкачаешь». Макартур как будто становился выше, внимая этому голосу, выпрямлял спину и помогал расположить снаряжение посреди стола. Отец завершил лекцию разъяснением, что мелкая дробь хороша на голубя или перепела, покрупнее — на утку, кролика и самая крупная — на гуся, на дикую индейку.

 — А какая дробь хороша на человека? — спросила бабушка. Она не то чтобы осуждала оружие, но не могла упустить случая съязвить в адрес отца. Моя бабушка была членом «Женского христианского общества умеренности», а отец давал урок Макартуру, то и дело прикладываясь к виски с содовой.

 — Смотря по обстоятельствам, — ответил отец. — Это зависит от того, собираетесь вы его потом съесть или нет.

 — Ха-ха, — сказала бабушка.

 — Чертовски трудно выковыривать мелкие дробинки из крупного тела, — заметил отец.

 — Ах, как смешно! — отозвалась бабушка.

Отец обернулся к Макартуру и посерьезнел.

 — Помни, оружие всегда заряжено.

Макартур кивнул.

 — И что еще? — спросил его отец.

 — Никогда не наставляй ружье на человека, если только ты не хочешь его убить, — ответил Макартур.

 — Вы меня извините, — вставила мама, подходя к столу. — Но не опасно ли это? — Ее руки дрогнули над банкой с порохом.

 — Вот именно, — поддержала бабушка. — Тут ничего не взорвется?

Отец и Макартур, казалось, ждали этого вопроса. Они повели нас для демонстрации на улицу; Макартур следовал за отцом с банкой пороха и коробком спичек.

 — Порох — это вам не бак с бензином, — заявил отец и отсыпал тонкую струйку пороха на дорожку.

 — И не пшеница в силосной башне, — добавил Макартур, протягивая отцу коробок.

 — Отойдите! — предупредил отец и поднес спичку к пороху. Тот вспыхнул с громким шипением и обдал нас зловонным дымом.

Дым, постепенно белея, рассеялся в ветвях нашего орехового дерева, и тогда бабушка сказала:

 — Какое счастье, что дом может просто сгореть, а не взорваться.

Рассмеялся даже отец. Поднимаясь по ступенькам крыльца, он великодушно предложил мне:

 — А знаешь, ты тоже можешь научиться заряжать патроны.

 — Спасибо, — ответила я. — Но моя участь — жезл тамбурмажора.

Белые ботинки с высокой шнуровкой да розовая помада — вот что было предметом моих мечтаний. Много лет спустя, увидев меня на фотографии в белом костюме, этаком полувоенном обмундировании со всякими ухищрениями, подруга воскликнула: «Какая трата юности, какое глумление над женственностью!» Сегодня, размышляя о своей растраченной юности и попранной женственности, не могу не вспомнить, что я после школы пошла в колледж. Когда Макартур закончил школу, он пошел на войну.

Девять лет прошло со времени того «порохового урока». Я свежеиспеченный специалист, преподаю первокурсникам в большом университете. Ярким июньским днем, в конце учебного года, один из моих студентов, ветеран вьетнамской войны, преподносит мне в подарок человеческое ухо. Только что закончилось последнее занятие семестра. Мы бредем по длинной аллее, обсаженной деревьями, то окунаясь в мерцающую густую тень, то выныривая на полуденный свет. Дело происходит за две недели до солнцестояния, и наше светило, кажется, никогда не было таким ярким. Студент снимает с плеча сумку и говорит:

 — Я хотел бы сделать вам подарок по случаю окончания курса.

Купола платанов впереди нас смыкаются и образуют свод, крытую зеленую аркаду над мощенной камнем аллеей. Сквозь купы вливается тихий ласковый ветерок.

 — Поймите меня правильно… Я хотел бы подарить вам ухо.

Знал ли он, что я выросла в семье военного? Что мой девятнадцатилетний брат сейчас во Вьетнаме? Что войну я представляла в основном по цветным фотографиям, присылаемым Макартуром, где веселые парни позировали у самых больших артиллерийских орудий, — ботинки, отяжелевшие от красной пыли, и джунгли, вздымающиеся за спинами зеленым храмом? За все тринадцать месяцев службы Макартур просил прислать только маринованные артишоки и записи «Роллинг стоунз». Артишоки продавались в стеклянных банках, и армейская почта их не принимала. Пленки, которые я послала в первый раз, испортились в сезон дождей. Я послала еще. Те были украдены каким-то стариком, который захотел продать их на черном рынке. Я послала еще. Макартур подарил записи раненому парню — его перевозили в госпиталь в Токио.

Говорят, что война во Вьетнаме так подробно отснята, что из всех войн только о ней мы узнали всю правду. Какую правду мы узнали? Кто ее узнал? Пожалуй, наибольшую известность получила видеозапись такой сцены: начальник южновьетнамской полиции всаживает пулю в голову пленника, стоящего перед ним в шортах и свободной клетчатой рубахе. Пленник смотрит начальнику прямо в глаза, и в его взгляде нет надежды, а есть только страх. Он продолжает смотреть с безнадежным страхом и в тот момент, когда уже мертв, но еще не упал тряпкой на сайгонскую улицу… Памятны и другие снимки. Как, например, фотография светловолосого голубоглазого солдата с красиво забинтованной головой («Пустяки, сэр, слегка задело»), протягивающего руку к камере, будто призывая на помощь своему раненому товарищу. Это прилизанное изображение белого буржуазного милосердия обошло почти все американские газеты и печаталось снова и снова, как только требовалось вспомнить вьетнамскую эпоху.

Мне этот снимок всегда напоминал того тридцатилетнего студента, который отслужил во Вьетнаме три срока и был направлен в колледж, чтобы вернуться в действующую армию офицером, — студента, который ослепительно ярким июньским днем в конце моего первого года преподавания достал из наплечной сумки брезентовый мешочек.

 — Поймите меня правильно, — сказал студент. — Я хотел бы подарить вам ухо.

 — Зачем?

 — Хочу сделать подарок. Оставить вам что-нибудь на память о завершении курса.

Он вытащил руку из мешочка и протянул ее ладонью вверх.

Вы, наверное, слышали об ушах, которые привозили с собой из Вьетнама. Возможно, слышали, что уши держат в мешочках или носят как бусы, прокалывая мочки и нанизывая на кожаный ремешок. Слышали, что уши похожи на сухофрукты или на ракушки или напоминают сморщенные опавшие листья под дубом… Мы часто прибегаем к метафорам, когда прибегнуть больше не к чему.

И все же человеческое ухо выглядит как человеческое ухо. Лишь насмотревшись вдоволь на его изгибающиеся хрящи и неглубокие впадины, вы начинаете замечать: вот пересохшее русло в широкой долине, вот крохотная деревушка, рисовое поле, азиатский буйвол. Вот мир настолько утопающий в зелени, что вы ощущаете эту зелень даже с борта реактивного бомбардировщика на высоте в десять тысяч футов.

Мы остановились на солнцепеке посреди дорожки, не сводя друг с друга глаз, и две прогуливающиеся девушки разошлись в стороны, чтобы обойти нас, — так речная вода обтекает островок. Они смеялись и не заметили, что студент держит в руке. «Так вот, — щебетала одна из девушек, — мать мне позвонила и сказала, что бедного пса им пришлось усыпить. И представляешь, что она заявила?» Мы со студентом повернулись, желая услышать, что заявила ее мать. «Она заявила: „Знаешь, Анита, он до последних дней хорошо соображал. Никакого старческого маразма“».

Студент, улыбаясь, повернулся ко мне.

 — Что за мир! — сказал он и протянул руку.

 — Благодарю, — ответила я. — Но я не хочу принимать этот подарок.

Мы двинулись дальше. Я шла неторопливо, стараясь свободной поступью показать, что не испугана. Может, он обиделся на какую-нибудь мою фразу на занятиях. А может, просто наркоман.

 — Не беспокойтесь, — сказал он. — У меня еще много.

 — В самом деле? — отозвалась я. — Все равно, спасибо, не надо.

 — Если вам не нравится это, я выберу получше. — Студент полез в мешочек.

 — Как вы можете определить — лучше, хуже? — спокойно спросила я, будто интересовалась сравнительными достоинствами рыболовных приманок, или болтами и гайками, или цветами.

 — Могу, — заверил он. — А некоторые помню. Это, к примеру, девичье.

Этой девчонке, рассказал он, было тринадцать. Вначале ребята из его подразделения ее жалели, подкармливали и угощали сигаретами. А потом выяснилось, что она была среди тех, кто накануне ставил мины вокруг их лагеря.