Вернуться по следам - Му Глория

Ричард снова переменился – растерял всю свою важность. Когда мы приходили на площадку, он радостно сновал вокруг меня, ожидая вожделенной команды «вперед».

Я улыбалась, говорила: «Вперед!» – Ричард подбирался, бросал на меня значительный взгляд, – мол, смотри, как я сейчас все ловко сделаю, губы его растягивались в азартной улыбке, и он бросался на штурм препятствий. Пробегал по бревну, по лестнице, брал барьеры, проползал по-пластунски под специальными воротцами и, завершив круг, подбегал ко мне, пританцовывая, не столько ожидая похвалы, сколько красуясь, радуясь своей силе и ловкости.

Мне тоже пришлось несколько перемениться.

Ричард был заметным псом, ярким, на него обращали внимание, тем более что мало кто из собак гонял по препятствиям в одиночку, обычно только в сопровождении хозяев. Ко мне стали подходить, знакомиться, расспрашивать.

Я не была робкой и легко общалась с людьми, да и воспитание играло свою роль. Вежливость – это своего рода щит, ты можешь говорить с кем угодно, о чем угодно и ничего при этом не сказать; но после смерти отца я не любила привлекать к себе излишнее внимание.

Одним из первых ко мне подошел инструктор, работавший на площадке, Федор Сергеевич.

Я наблюдала за Ричардом, торпедой проносящимся по маршруту, когда услышала шаги. Федор Сергеевич не мог похвастаться бесшумной походкой, как Бабай или тот же Ричард.

Он топотал как слон, а вернее сказать, как больной слон.

Услышав тяжелый, неровный шаг, я обернулась и едва сдержала смех – уж смех в этом случае был более чем неуместен.

Ко мне приближался граф Жоффрей де Пейрак – и, точно как в книжке, он хромал, опираясь на трость с красивой рукояткой (правда, рукоятка была в виде собачьей головы, и это было из другой книги), а по щеке его жуткой багровой многоножкой вился шрам – от уголка глаза, задевая уголок губ, он спускался до самого подбородка.

Впрочем, больше ничем человек не напоминал книжного графа. Исключая шрам и хромоту, внешности он был самой заурядной – немолодой, русоволосый, сероглазый, худой и высокий дядька.

Дядька остановился неподалеку и тоже засмотрелся на Ричарда.

– Хорош! – сказал он, когда Ричард взял барьер.

Я кивнула.

– Твой?

Я кивнула.

– А ты не из разговорчивых, верно?

Не видя смысла отрицать очевидное, я снова кивнула.

Заметив, что ко мне подошел кто-то незнакомый и, возможно, опасный, Ричард оставил свои игры и прибежал с проверкой.

– Хорош! – снова повторил дядька и протянул Ричарду руку. – Здорово, братан! Давай знакомиться. Тебя как зовут? А хозяйку твою? Я – Федор Сергеевич, учу таких, как ты вот, меня тут, я извиняюсь, каждая собака знает.

Пес обнюхал протянутую руку и сел рядом со мной. Мы оба молча смотрели на нового знакомого – Ричард был собакой и не владел человеческой речью, а я не видела нужды продолжать разговор.

– Ох и волки! – Федор Сергеевич рассмеялся, и лицо его сделалось совсем жутким. – Ох и смотрят оба-два! Вы чего мрачные такие, волки?

– Мы не мрачные, – пожала я плечами, – обычные…

– Серьезные… Отличники. Ты, видно, пятерочница… Да и пес твой – не дурак, я вижу… Сама учила?

Я кивнула.

– А еще что умеет, кроме как по лестницам гонять?

– Да все почти умеет… Кроме команды «фас».

– Я извиняюсь, что настырничаю… Но уж очень я собачками интересуюсь… Не похвастаетесь ученостью?

Я пожала плечами и встала перед Ричардом, как дирижер перед оркестром. Молча, одними жестами, я командовала ему «сидеть», «лежать», «ко мне», «голос», «рядом» – и пес выполнял все охотно и четко.

– Ну вот, – сказала я Федор Сергеичу, когда мы закончили.

– Красота! Я же говорил – отличники… А что же он охрану не работает?

– Охрану он работает, только как сам хочет. Он «фас» не работает.

– Что значит – как сам хочет?

И я рассказала, какие порядки Ричард завел на конюшне, да и вообще, что и как.

– Да, талант, – оценил Федор Сергеевич, с удовольствием глядя на пса. – Ну у них бывает это, у хороших служебных собак, не надо учить, инстинкт ведет… Хороший кобелек. Жаль, выбраковка. Переросток… Не повязать…

– Почему? Вон к нам очередь стоит уже. Кто с суками попроще, те хотят повязать. Красивый пес и умный, вот и хотят. Нам бы только документы выправить, пес мне по случаю достался, беспаспортный он…

– А идите к нам в клуб, – предложил Федор Сергеевич. – Учить его, правда, почти нечему, но в выставках сможете от нас участвовать. Я уж вижу – все медали его будут, только вот позлить, на охрану поучить…

– Не надо его злить, – сразу испугалась я, обняла Ричарда за шею и прижала к себе.

– Что с ним не так, девонька?

Я посмотрела на Федора Сергеевича. Внимательно посмотрела. Выправка у него была военная, морда страшная, но взгляд – хороший, спокойный, ясный.

– А вы – военный, да?

– Точно. Военный. Красивый, здоровенный, – усмехнулся Федор Сергеевич, поглаживая траченую щеку.

Я подумала: а почему бы с ним и не поговорить?

Ходили слухи, что дядя Жора, лодочник, у которого я свела Ричарда, обучал своих сторожевых собак по очень простой методе – сажал на цепь и лупцевал палкой, пока не свихнутся от отчаяния и злости и не станут кидаться на каждого, кого видят.

Поэтому я и не спешила натаскивать Ричарда на «фас» – боялась, что пес сорвется и снова озвереет.

А у Федора Сергеевича же школа, а значит, фигурант да в доспехе и можно спокойно с Ричардом работать, раз предлагают, и не тревожиться, что он кого-нибудь всерьез закусает.

И я решила рассказать.

– Понимаете, Федор Сергеевич, его били. Крепко били. Палкой. Он на людей кидался. Вот я и опасаюсь…

– Палкой, говоришь? – Федор Сергеевич вдруг перехватил свою трость поперек и замахнулся на Ричарда…

– Ах ты, гад! – пораженная таким вероломством, я, не успев подумать, прыгнула с места и боднула Федора Сергеевича головой в живот, сбив его с ног.

Я хотела добавить ему еще, но вдруг поняла, что он смеется, и опустила кулак.

– Охо-хо, девонька, ну и реакция… Все, сдаюсь, сдаюсь… А у собачки-то твоей нервы покрепче будут, чем у тебя. Зря беспокоишься.

Я обескураженно взглянула на Ричарда. Он с глубоким интересом наблюдал всю эту возню, словно ему показывали какой-нибудь занимательный спектакль, но даже с места не сошел, чтобы поучаствовать.

– Реакцию хотел проверить… Вот и проверил! – продолжал веселиться Федор Сергеевич, сидя на земле. – А кобель твой, видимо, реагирует только на реальную угрозу. Собаки чуют запах опасности или страха…

– Да, я знаю. Адреналин…

– Поди ж ты! Молодец. Только что же ты тогда поперек батьки в пекло лезешь? Кто кого охранять должен? А я тебе скажу – собака тебя охранять должна, а никак уж не наоборот!.. Нет, в жизни такого не видел. – Федор Сергеевич снова засмеялся. – И ведь такая малюсенькая, и не подумаешь… Бойцовая рыбка…

Я слушала, что говорит мне Федор Сергеевич, и удивлялась – чего это он расселся на сырой, холодной земле, и болтает, и не встает, – пока до меня вдруг не дошло: ему же трудно, вон, нога торчит, как неживая, и он стесняется меня, стесняется беспомощно карабкаться, как жук, которого перевернули на спину…

Тогда я, кивая, как бы между делом подала ему трость, отлетевшую в сторону, и протянула руку, словно для меня было в порядке вещей сбивать с ног незнакомцев, а потом помогать им подняться.

Но Федор Сергеевич все равно все заметил и понял, покачал головой, невесело усмехнулся и сказал:

– Ну, спасибо. – Опираясь одной рукой о трость, другой крепко схватил меня за руку, хакнул и одним движением бросил тело вверх. – Ну что? Хочешь, попробуем твоего пса поучить? Завтра приходите. Группа будет, фигурант будет, посмóтрите, себя покажете… Группа у меня неопытная еще, и я бы тебя попросил, девонька, продемонстрировать работу с собакой. Многим было бы полезно посмотреть… Как тебе такое предложение?

– А когда?

– Утром, с одиннадцати до часу мы занимаемся.