Мартин Эмис - Лондонские поля

— Дома, да, — сказала Кэт. — Он плохо себя чувствует.

— Оно и видно. Ребенок… Вы знаете, конечно, какой вред наносит пассивное курение?

— Я всю жизнь была пассивной курильщицей, и мне это никакого вреда никогда не наносило.

— Разве?

Теперь Кит принялся икать: разнообразные, ужасающие залпы.

— Боюсь, мне придется проследить за соблюдением гигиены.

— Гигиены? Послушайте. Я что скажу: у нас пока нет многого из того, что есть у других. Мы к этому еще только стремимся, понимаете?

— Выдай ей, Кэт, — крикнул Кит.

— Я что скажу: вот вы пришли сюда…

— Давай, девочка, скажи ей, — крикнул Кит.

— Что-то я перестаю понимать, что вы делаете, — сказала Кэт. — И что вы чувствуете. Я для своей девочки на все готова, ничего для нее не пожалею. Ничего.

— Только у вас нет для этого денег, так ведь? Вам просто не хватает денег. Господи, что за дым. И я бы не сказала, что мне нравится вид этого вашего пса. Вы что, дурно обращаетесь со своим ребенком, а, миссис Талант?

— Эй!

Кит больше не мог этого терпеть. Затронуты были его защитные инстинкты. Преданность: дело здесь касалось преданности. Никто не смел так говорить о его собаке — или о его сигаретах (королевской длины! международной известности!). Он уже выбрался из постели и сражался со своим длинным халатом, измятым и порыжелым. Тяжко ступая, появился Кит в дверном проеме (дымящаяся сигарета во рту; коричневый халат; одна из рук все еще пролезает в развевающийся рукав; трусы, майка, тело — все белое, но разных оттенков) и встретился взглядом с Николь Сикс.

Что она делала?

Что она делала?

Если бы взгляд мыслящего существа мог подняться, вознестись над карнизами и световыми окнами, быстро пронестись над крышами и устроиться по собственному произволу где-нибудь там, где люди полагают, что они одни, — что бы такое он узрел?

Николь, которая пятится к своей постели: в одной руке — бокал шампанского, другая — поднята и на что-то указывает; черные перчатки по локоть; коктейльное платьице «цвета ревности»; нераспознаваемая улыбка на лице. Вот она села, поставив бокал на столик возле кровати, апатично распростерла крылышки и на какое-то время застыла, повернувшись в профиль и глядя в окно: в печальной задумчивости.

Затем черные ее перчатки стали проявлять сосредоточенное внимание к предположительно изысканной ткани платья — к той ее части, что укрывала груди. О, этот взгляд юного изумления! Она откинула назад волосы и принялась расстегиваться.

Кто наблюдал за этим? Кто видел, как она встала, спустила платье до самых ступней и перешагнула на высоких своих каблуках через улегшуюся на пол гряду лилий? И обернулась, и поглядела сонливо куда-то вверх, изобразив краткий поцелуй и покачав черным пальцем? Никто. Точнее, сейчас — никто. Только объектив портативной камеры, установленной на комод возле двери.

Это, несомненно, предназначалось для Кита.

— Господи, что это вы такое делаете? — спросил ее я.

— А что? Это ведь так чудесно — все ходить вокруг да около. Да кто бы еще говорил! А как насчет вас? Как насчет вашей безумной экспедиции?

Я умоляюще протянул к ней раскрытую ладонь.

— Ваших поисков любви?.. Простите. Вам очень грустно?

— Буду жить, — сказал я. Не самая удачная подвернулась фраза. — Этого вообще не предполагалось.

Николь кивнула и улыбнулась. Она сидела напротив меня, в плетеном кресле, плотно поджав под себя ноги. Было два часа ночи. Когда она говорила, во рту у нее видна была глубокая тьма.

— Самообладание вам изменило, — сказала она.

— Слушайте, ну ведь не всем дано быть такими же кукловодами, как вы. И даже вы нуждаетесь в развитии действия. Вам нужны происшествия, совпадения. Мне вот довелось узнать, что совсем недавно имело место чудесное маленькое происшествие, которое поможет ускорить дела с Гаем.

— Да, мне нужна реальная жизнь. Это правда. К примеру, мне нужна классовая система. Нужны ядерные вооружения. И затмение — тоже.

— Кризис — вот что вам нужно.

Часто помаргивая, она глотнула красного вина и закурила очередную черную сигарету. К верхней ее губе прилипла скрученная табачная полоска, потом она слизнула ее языком. От души почесала у себя в волосах, а потом нахмурилась, разглядывая ногти, под каждым из которых было, казалось, на целый фунт гашишу. Да, нынче ночью она уж точно не была актрисой. Я — единственный, кто когда-либо видел ее вот такой. Она мне доверяет. Я ей по нраву. Вообще-то я пользуюсь успехом у всех некондиционных цыплят: у Лиззибу, у Ким, у Инкарнации.

— Николь, я, как обычно, вами обеспокоен. И, как обычно, в своеобразном плане. Меня тревожит вот что: вас могут счесть героиней мужских фантазий.

— А я и есть героиня мужских фантазий. Вот уже пятнадцать лет, как пребываю ею. Это и в самом деле затушевывает все собственно женское.

— Но этого же не знают.

— Очень жаль, но я вот такая, и все тут. Видели бы вы меня в постели. Я проделываю все те штучки-дрючки, о которых мужики вычитывают в своих журнальчиках да горяченьких книжках.

— Николь…

— Так что все просто подумают, что у вас больное воображение. А кому какое дело? Вас же при этом не будет.

— Да, и вас тоже. Я вот тут размышлял… Вас трудно классифицировать, даже в области мужских фантазий. В вас, может быть, смешаны разные жанры. Этакая мутантка. — Я продолжал (люблю эти типологии): — Секс-Кубышка? Нет, голова у вас трезвая. И не Горячая Штучка, не вполне, во всяком случае: слишком уж все рассчитываете. В вас определенно есть что-то от Постельной Артистки. И от Маты Хари. И от Кровопийцы. И от Разрушительницы… Но в конце концов я склоняюсь к тому, чтобы обозначить вас как Femme Fatale[66]. Это по мне. Неплохая игра слов. Что-то от экзотики. Нет, точно, это по мне. То, что нужно.

— Femme Fatale? Я не Femme Fatale. Да они, по сравнению со мной, пойдут по десятку за пенни.

— И кто же вы, в таком случае?

— О господи, вы что, до сих пор не поняли?

Я ждал.

— Мое предназначенье — быть убитой.

Мы вышли прогуляться. Нам это можно. Ох! — и чего только не увидишь на лондонских улицах в три утра, когда все это сочится на карнизы и дымоходы, на воду, подернутую рябью, и разлохмаченный мусор. Насилие рядом, и оно неисчерпаемо. Даже смерть рядом. Но ни то, ни другое не может коснуться Николь и меня. Им лучше знать, и они не заступают нам путь. Да, им это известно. Мы с Николь мертвы.

Любовная моя экспедиция что-то такое со мной сотворила. Хитроу что-то со мной сотворил. До сих пор чувствую, как винил обжигает мне щеку. Что происходит, когда мысли о любви пробиваются наружу — и попросту утыкаются в винил?

Теперь у меня немало дурных переживаний, связанных с пребыванием в аэропорту. Я побывал повсюду и давным-давно перестал получать особое удовольствие от этой планеты. Собственно, я эта самая пакость и есть: гражданин мира. В Дели, Сан-Паулу, Пекине я лицом к лицу сталкивался с невозможными, в высшей степени невозможными вещами, с тем, чего никак не могло быть. Но ты ждешь, а земной шар вертится, и вдруг обнаруживается некая выемка, совпадающая с твоими собственными очертаниями. Хитроу не давал такой почвы для оптимизма, ни даже для стоицизма. Сам Зенон мгновенно бы впал там в отчаяние. Очереди, очереди, крест-накрест заштрихованные все превосходящим отчаянием, все превосходящим неистовством. Слишком много пожитков. Слишком много людей, стремящихся к одному и тому же…

А теперь явились и сновидения. Что-то со мной случилось. Я падал, я, кувыркаясь, падал все ниже и ниже.

Сновидения явились точно по расписанию, как и предупреждал доктор Слизард. А если явились сновидения, то может ли боль оставаться вдали?

Я всегда полагал себя готовым ко всему, что могли бы подбросить мне сновидения: мол, я их просто миную, продолжая спать как ни в чем не бывало и обретая столь нужное мне отдохновение. Но эти сновидения, как и говорил Слизард, совсем другие. С тех пор как сюда стала приходить Инкарнация, меня встречает пышная и безупречно убранная постель, и я доверяюсь ее гордо развернутым плечам, ее чуть ли не лопающейся грудной клетке! Однако же большую часть ночей она выглядит более готовой ко мне: сложным образом перекрученной и ждущей голого существа, которое вползает в нее на четвереньках.

Как и предсказывал Слизард, память не в силах восстановить эти сновидения, во всяком случае, пока, и это меня вполне устраивает. У меня такое впечатление, что в них присутствует что-то очень огромное и что-то очень малое — невыносимо огромное, невыносимо малое. Но я не могу их вспомнить и весьма тому рад. Будучи дурной новостью для меня, эти сны обернулись дурной новостью и для Лиззибу. Я всегда думал о том, как было бы чудесно — по крайней мере, с умозрительной точки зрения, — пробудившись, увидеть ее, увидеть все ее сладостное великолепие и здоровье (солнце мягко высвечивает эту сцену: на ее спине теплыми складками отпечатались разметавшиеся волосы; потом она поворачивается). Все, с этим покончено. Я никогда больше не собираюсь видеть кого-либо при пробуждении. И не могу допустить, чтобы проснувшейся Лиззибу предстал я — изможденное ничто, в которое целится смерть. Чувствую, как часы без сна и не отложившиеся в памяти сновидения чредою волн проходят над моей головой.