Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 7 2005)

Но это только письмо по электронной почте.

А если — постинг? Текст, предназначенный для форума или гестбука? Тоже как бы письмо, но — сразу для нескольких твоих собеседников плюс случившихся там сторонних посетителей. Это уже совсем другое письмо. Здесь ты уже и не совсем ты (хотя бы потому как минимум, что на форумах принято появляться под псевдонимом). Об искренности письма, о непосредственности его здесь следует забыть — здесь человек не только пытается найти адекватный образ тому, что чувствует и думает, но еще должен создать образ самого себя, того, кто будет представительствовать от тебя на форуме. А вот это уже задача сугубо литературная; как когда-то говорил Зощенко, первая задача писателя — создать образ автора, от имени которого ты будешь писать.

Сегодня стилистику такого интернет-общения лучше всего демонстрировать на материале “Живого журнала”, создавшего (точнее, окончательно оформившего) особый жанр публичной интимности. “Живой журнал” предоставляет страницы для ведения своего дневника и обсуждения записей в нем с определенным кругом друзей при свободном допуске к текстам кого угодно, но эти “кто угодно” тоже только из “своих”, специально информированных об адресах и псевдонимах, потому как ни в каком поисковике, даже на сайтах “ЖЖ”, вы не найдете адресов его персональных страниц. И тем не менее это дневник, который ведется “наедине со всеми”. То есть он, не теряя своих изначальных функций (разговор с самим собой, разговор с другом), пишется, по сути, как литературное произведение.

Такое очень специфическое творческое пространство оказалось возможным только в Сети. Пространство, обустроенное абсолютно демократично — любой желающий может открыть такую страницу, любой под своим именем или под псевдонимом, дополненным графическим символом (что гораздо чаще встречается), может стать действующим и постоянно обсуждающимся писателем. Количество таких желающих способно устрашить — на “ЖЖ” их число уже перевалило за два с половиной миллиона (18 апреля их было 2 655 723).

Короче, то, что делается на форумах, в гестбуках и, конечно, в “ЖЖ”, — это движение в сторону литературы. Движение, уже дающее свои плоды. Я, например, открыв страницу, скажем, того же Романа Лейбова, часто ловлю себя на досаде испорченного литературой (в смысле — лишенного литературного бескорыстия) человека: как жаль, что текст этот предназначен только для трех-четырех десятков сегодняшних читателей, а завтра-послезавтра в него никто уже не полезет. Этот бы текст — да в книгу.

Иными словами, пришло время снимать сливки с этого процесса, что и почувствовал Кузьмин как человек сетевой.

От редакции журнала “В моей жизни”: “Рамочные условия этого издания предельно просты. Ежемесячно широкому кругу литераторов-профессионалов предлагается новая тема одного и того же образца: „Нечто в моей жизни” <...> Из присланных разными авторами эссе формируется очередной выпуск журнала.

Разумеется, проект „В моей жизни” возникает на фоне общего неиссякающего интереса к non-fiction, с одной стороны, и к способам непосредственного предъявления литератором своего частного опыта — с другой. Но мы в данном случае не стремимся теоретизировать: мы хотим просто показать”.

Жизнеспособность подобных проектов всегда определяется составом тех, кто готов в них участвовать. Первый и очевидный признак успеха кузьминского проекта — его авторский состав: Александр Иличевский, Сергей Соколовский, Анатолий Барзах, Владимир Березин, Мария Галина, Марианна Гейде, Линор Горалик, Зиновий Зиник, Станислав Львовский, Маргарита Меклина, Д. А. Пригов, Макс Фрай, Ирина Шостаковская и другие.

Среди постоянных авторов журнала — в основном люди сетевые, или, точнее, люди “сетевой стилистики”.

Что это такое?

К первой и основной черте интернетовских эссеистов я бы отнес качество очень даже простое и очевидное, но, увы, встречающееся редко — раскованность, естественность. Ту естественность и ту раскованность, которые лежат в основе литературы как формы общения и вырабатываются при писании не для “широкого читателя”, а — для конкретных людей из твоего поколения, твоей “тусовки”. И вот этот навык свободного говорения, нестесненности литературными канонами непроизвольно переходит в дыхание уже собственно прозы со своей интонацией, стилистикой и проч.

Эта “свобода говорения” обладает сама по себе энергетикой, завораживающей силой. Тут и следа нет от того натужного действа, каким было вхождение в литературу во времена моей молодости — в литературу в ее советском варианте, допускавшем ограниченное количество стилистик и соответственно образов автора, в которые (стилистики и образы) сознательно или подсознательно пишущий вынужден был втискивать себя. Здесь есть воздух. Здесь есть свобода внутренняя. То есть сам воздух литературы, возвращение к ее первоначальной интенции, требующей от пишущего только одного (но какого!) усилия — быть точным в выражении своей мысли и своего чувства.

И вторая, связанная с этим, но в известной степени противостоящая интенция литературы — самовыражение. Я написал слово “противостоящая”, подчиняясь в данном случае сложившейся традиции: сказать о литераторе, что он самовыражается, значило упрекнуть. Упрекнуть в том, что пишущий ничего и никого, кроме себя любимого, не видит и не слышит, что мир вокруг оставляет его равнодушным, ну и так далее. Да, можно слово “самовыражение” употреблять и так. А можно и в совершенно ином значении — как попытку дотянуться до себя в уже эстетическом пространстве. И в этом ничего дурного не вижу. (Более того, даже если и не в эстетическом пространстве, даже если просто — в житейском. Всегда относился с сочувствием к пронзительности вот этой фразы: “Да если этак и государю придется, то скажите и государю, что вот, мол, ваше императорское величество, в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский” — человеку необходимо ощущать, что он есть. Разумеется, выбор того высшего, перед чем надо быть, у Петра Ивановича комичен. Но только выбор — не интенция.)

Ну а далее, как и полагается обозревателю, я должен представить тексты. При кажущейся “простоте” этой задачи — рассказать, про что пишут, как пишут, что удается, а что не очень, — она почти невыполнима. Текстов много. Они очень разные. К тому же у эссе как жанра нет и не может быть канона, собственно, в этом его специфика (эссеистика — это и “драная проза” Розанова, и посвященная миропониманию и мироощущению в античные времена монография Паскаля Киньяра “Секс и страх”). Поэтому я воспользуюсь названиями “поджанров” эссе, содержащимися в “Эссе об эссе” Михаила Эпштейна: “Эссе — частью признание, как дневник, частью рассуждение, как статья, частью повествование, как рассказ. Это жанр, который только и держится своей принципиальной внежанровостью. <...> Эссеист каждый миг не знает, что же ему делать дальше, — и поэтому может позволить себе все, что угодно. <...> Эссеизм — это смесь разнообразных недостатков и незаконченностей, которые внезапно дают обозреть ту область целого, которая решительно ускользает от жанров более определенных, имеющих свой идеал совершенства (поэма, трагедия, роман и пр.) — и потому отрезающих все, что не вмещается в его рамки. В эссе соединяются: бытийная достоверность, идущая от дневника, мыслительная обобщенность, идущая от философии, образная конкретность и пластичность, идущая от литературы” < http://www.emory.edu/INTELNET/esse_esse.html>.

Разумеется, четко разделить все эссе по предложенным поджанрам невозможно, можно говорить о преобладании той или иной ориентации:

рассуждение — Зиновий Зиник, Олег Дарк, Татьяна Щербина, Эдуард Кулемин, Д. А. Пригов, Александр Иличевский и другие;

дневник-признание, или исповедальная, отчасти лирическая проза — Дмитрий Кузьмин, Аркадий Драгомощенко, Виктор Iванiв, Наталья Осипова, Марианна Гейде, Александр Дашевский и другие;

дневниковая запись, которая одновременно и дружеское письмо, — Сергей Соколовский, Вадим Калинин, Алексей Цветков-младший и другие;

рассказ, новелла — Владимир Березин, Юлия Скородумова, Дмитрий Григорьев, Мария Галина и другие.

Ну и соответственно в текстах, перечисленных выше, присутствует ориентация на:

культурологию, филологию (“В литературе дождь — провал, ничего выдающегося. Во время дождя в словесности, как правило, ничего не происходит: дождь в ней — жест, прерывание. Или — повод для смены действий. За исключением, конечно, повести „Степь”…” — Александр Иличевский);