Черешни растут только парами - Виткевич Магдалена

– Давно я здесь не была, – сказала она и села на старый стул, стоявший у письменного стола. – Кажется, эта мебель помнит все семейные секреты. А было их много.

Она встала и прикоснулась к холодной кафельной печи.

– Пани Стефча, вы в порядке? – спросила я.

– В порядке. Именно так человек чувствует себя, когда возвращается туда, где он должен быть.

– А почему вы должны быть здесь?

– Почему? Когда-нибудь я тебе расскажу. Это мой дом.

– Ваш дом? – Теперь плохо стало мне. – Как это ваш дом? С каких это пор?

– Должен быть, по идее, со стародавних пор. А на самом деле… – Она взглянула на часы. – Вот уж два часа, как он мой.

– Ничего не понимаю!

– Мужчина, с которым я сегодня встретилась, подарил мне этот дом.

– Подарил дом? Почему?

– У него были свои причины, – коротко отрезала она. – В двух словах не расскажешь. Пожалуй, и жизни не хватит, чтобы рассказать. Моей-то уж точно.

Мы прошли дальше внутрь дома. Деревянный пол сильно скрипел под ногами. И никаких других звуков. В следующей комнате была, по-видимому, спальня. Там стояла большая кровать, с другой стороны двери был камин, а у противоположной стены комод. Следующая комната была абсолютно пуста. В помещении, которое, скорее всего, было кухней, стоял буфет без стекол. В центре самой большой комнаты – большой круглый стол, а вокруг него стулья. Стены оклеены обоями под побелку. Местами из-под краски виднелись обои, помнившие, наверное, времена первых хозяев. Пани Стефания покачала головой:

– Сколько же тут всего предстоит сделать… Сегодня я не полезу наверх, на чердак, слишком много эмоций.

Всю дорогу до Гданьска она молчала. Я не спрашивала ее ни о чем. Наверное, она не хотела рассказывать о своих семейных секретах при Мареке. Я понимала это, но думала, что у меня еще очень много времени, чтобы познакомиться с этой историей.

Сегодня я знаю, почему пани Стефания приняла этот дар. Правда, знаю не от нее. Она не успела рассказать мне свою историю, хотя не раз пыталась сделать это. То у меня не было времени, то она чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы начать этот разговор. А может быть, меня слишком сильно поразила любовь – или, вернее, увлечение. Я была очень рада, что моя пожилая подруга не стала свидетелем того, что произошло потом – а впрочем, наверное, стала, наблюдая за всем сверху, оттуда.

Пани Стефания умерла слишком быстро. Это случилось в одно декабрьское утро. Точнее, сразу после Рождества. Она настояла на том, чтобы пойти на всенощную.

– Почему ты мне не разрешаешь? – спросила она. – Почем тебе знать, может, это моя последняя всенощная? Тебе что, жалко?

– Пани Стефания, на дворе мороз; вон – на термометр взгляните. А вы хотите на всенощную отправиться!

Пани Стефания провела рождественский вечер в моей семье, и я только что проводила ее домой.

– Не хочешь – не иди. – Она пожала плечами. – Я к вере никого насильно не призываю.

– Да при чем здесь вера, когда на дворе такой мороз!

– Ладно, ты права. Вера ни при чем, просто я хочу попеть колядки.

– Колядки мы можем попеть и здесь. – Я села за пианино и заиграла «Тихую ночь».

– Дорогая ты моя, «Тихая ночь» – прекрасная песня, но мне хочется, чтобы рядом со мной какой-нибудь бас во всю мощь гремел «Прибежали в Вифлеем пастухи» [4].

Я рассмеялась.

– Ну, пани Стефча, аргумент так аргумент – такой ничем не перешибешь…

Я вытащила из шкафа теплый свитер, велела ей надеть (несмотря на то, что она противилась) термобелье под юбку, и мы пошли в костел. Шел снег и было очень холодно. У пани Стефании на морозе раскраснелись щеки, она, как всегда, улыбалась, хотя трудно было это увидеть – так сильно она была замотана толстым шарфом, который я подарила ей на Рождество.

– А тебе, дитя, не холодно? – спросила она.

– Нет, все в порядке. Вы всегда заботитесь о других. Может, пришло время и о себе немножко позаботиться?

– Наверное, ты права. Уже в ближайшее время, – улыбнулась она загадочно.

– Пани Стефча, что вы задумали?

– Может, мне вернуться к своему старью? – задумчиво произнесла она. – Думаю, каждому под старость лет хочется вернуться к своим корням.

– В смысле? – встревожилась я.

– То есть поехать в Руду, – спокойно сказала она.

– Пани Стефча! Как это в Руду?!

– Дом уже отремонтирован. Ну, пусть не совсем. Но санузел уже готов, а это самое главное.

– Пани Стефания! Вы же… Вы не можете поехать! В последнее время вы не очень хорошо себя чувствовали!

– Дорогая моя. Мне уже столько лет, что лучше точно не станет, – улыбнулась она. – А там ты всегда будешь моей гостьей. Что касается моей квартиры, то, в конце концов, кому я ее отдам, как не тебе? Ведь ты для меня самый главный человек. Я уже говорила с нотариусом – все улажено.

Мне не понравились ее слова. С одной стороны, я чувствовала в ее голосе надежду на лучшее завтра, а с другой – видела, как она защищает себя от будущих неопределенностей. Пани Стефания хотела быть готовой к Тому Дню, когда Ангел Смерти осенит ее своими крылами. Вот только я совершенно не была к этому готова.

Я помню довольное выражение ее лица, когда стоявший рядом с ней бородатый молодой человек прогремел: «Прибежали в Вифлеем пастухи…»

Когда мы возвращались, она взяла меня под руку.

– Вот теперь я довольна, – сказала она.

– Пением?

– Да, этот молодой человек прекрасно спел. – Она улыбнулась. – Ради таких моментов стоит жить. Может, переночуешь у меня, дорогая? Зачем тебе возвращаться ночью домой?

– Нет, пани Стефания. Завтра утром у нас гости, послезавтра я встречаюсь с Мареком.

– А разве не завтра ты встречаешься с ним?

– Нет, завтра он едет к родителям.

– А разве вы не вместе едете? – ее удивлению не было предела.

– Нет, – коротко сказала я.

– Люблю тебя, дитя мое, – только и сказала она. – Возвращайся с Богом, береги себя.

Я проводила ее до самой двери и побежала домой в эту звездную зимнюю ночь.

На следующий день я позвонила ей. Она сказала, что чувствует себя, может быть, и не так плохо, но предпочтет остаться в постели.

– Может, что-то нужно?

– Дорогая, у меня всё есть. Ты мне столько всего принесла – кто все это будет есть?

– Пожалуйста, ни в чем себя не стесняйте, кушайте. Послезавтра приду и проверю, что осталось, а в случае чего помогу, – рассмеялась я.

Когда я появилась в доме-волне на второй день Рождества, пани Стефания все еще чувствовала недомогание – жаловалась на боль в суставах. Я была уверена, что она подхватила грипп или простыла во время нашей рождественской прогулки. Я злилась, что дала себя уговорить.

– Я вызову врача, – сказала я. – А лучше попрошу маму, она вас осмотрит.

– Да будет тебе, не утруждай себя и маму не дергай. Мне просто нужно отлежаться.

Мама осмотрела ее слишком поздно. По крайней мере, так я думала сначала – и до конца не могла простить себе, что не настояла на осмотре раньше. Я думала, что пани Стефания непотопляема. Это я всегда прибегала плакаться ей в жилетку, а она всегда была крепкой, как скала, стойкой.

Всегда. Но не на этот раз.

Я помню серьезное лицо моей мамы и диагноз. Диагноз, который я сначала не поняла. Должно быть, это было давнее заболевание, а наша вечерняя прогулка в канун Рождества усугубила это состояние. Я долго думала, что да. Ведь это было в моих силах – поддержать ее, защитить. Если бы только знать раньше.

Пани Стефанию отвезли в больницу. Я часто спрашивала себя, правильно ли мы поступили. Может быть, умирая дома, она была бы более счастлива? Она умерла на больничной койке, под утро. Я ждала ее у нее в доме. Когда на рассвете зазвонил телефон, я уже знала, что не дождусь ее здесь, что никогда больше она не скажет мне: «Люблю тебя, детка», никогда не увижу эти невероятной синевы глаза, смеющиеся за золотой оправой очков, никогда не услышу от нее: «Ты справишься, дорогая, у тебя все получится».