Михаил Башкиров - Банный вор

— Намаялась, — прошептал вор, почувствовав, как она дышит ему в шею, и, чуть повернувшись, стал смотреть через фрамугу на потолок коридора.

За стеной наши забросили шайбу. Хозяин то ли уронил от радости стул, то ли упал сам.

Ленчик вздохнула и повернулась на другой бок. Он поправил одеяло — и вдруг вспомнил тоннель, скрежет дверцы о кирпичи, бег, пустой коридор и спасительную улицу.

… Он обрадовался потоку людей, и сразу смешался с ним, и, дойдя до первой остановки, вскочил в автобус и стал смотреть в заднее окно, как удаляется тот дом. А если бы улца внезапно вымерла и он бы заметался по ней, привлекая внимание, не зная, куда кинуться? Страх явно остался где-то там, в коридоре, теперь надо перевести дыхание, прийти в себя и улыбнуться… Кто-то неловко толкнул его в бок. Он привычно развернулся, чтобы огрызнуться, — и вдруг прямо перед собой увидел милиционера. Сначала кокарду, строгое лицо, блестящие пуговицы и ремень, немного съехавший в сторону.

— Извините, — сказал милиционер и отвернулся…

Наши забросили еще одну шайбу. На этот раз на пол ничего не упало, и лишь глухое сопение и возня за стеной, как будто обнимали телевизор.

Ленчик что-то прошептала во сне, причмокнула губами. Он погладил ее по щеке.

… Он выскочил из автобуса через остановку после милиционера и, сделав озабоченное лицо, быстро зашагал по улице — и вдруг спохватился, что возвращается туда, откуда только что приехал. Повернув, сбавил темп, потому что казалось, все на него оглядываются, и зачем-то зашел в мебельный магазин, потолкался там среди кресел и шкафов, вышел из других дверей. Он знал, что надо как можно скорей попасть домой, закрыться и не выходить на улицу месяц, полгода, год. Пока не перестанут его искать…

Матч благополучно кончился. Хозяин сходил в туалет, погасил свет в коридоре. На кухне шебуршились попугайчики. Казалось, они пробуют клювами стальные прутья на прочность.

… Из мебельного он зашел в гастроном. После гастронома сел в автобус, потом пересел на трамвай. Если пустят собаку по следу, то она наверняка собьется. Для страховки он раскрошил в кармане две сигареты и незаметно посыпал тротуар табаком. Теперь он думал о женщине с бидоном, которую вдернул в ту проклятую квартиру. А вдруг она ударилась виском об угол, или ее хватил сердечный приступ, или… Он остановился и начал озираться, куда бы броситься, — на него надвигалась та женщина, в том же зеленом пальто, с тем же голубым бидоном. Но через мгновение он понял, что это другая, похожая… Но ведь можно случайно напороться действительно на ту, и если она узнает, закричит, а еще хуже, проследит его до дома и позвонит… Наверное, лучше, если она ударилась об угол…

Ленчик разметалась, прижав его к стене. Он лежал, вдыхая плесенный запах обоев, и даже не старался уснуть, зная, что до утра пролежит с открытыми глазами, чутко вслушиваясь в каждый шорох.

Вор увидел Серегу возле почтового ящика. Серега пытался просунуть палец в щель между дверцей и нижним краем. Внутри что-то белело.

— Ага, попался на месте преступления!

Серега покачнулся на согнутых ногах и чуть не сел на площадку, но удержался и повернулся на знакомый голос.

— Попался!

— Ты же, дружочек, вроде в Москву намылился со своей вновь обретенной?

— Спохватился. Вчера изволили вернуться, нагруженные, как верблюды…

— Усы-то какие нарастил — позавидуешь. Что, лавры Тараса Бульбы покоя не дают?

— Для солидности.

— А чего мы с тобой на лестнице торчим? Может, зайдешь?

— Значит, в тебе потухло желание узнать, что же в твоем собственном ящике так трогательно белеет. Вдруг послание давно брошенной любовницы или, чего хуже, повестка в суд?

— Ключ вчера посеял, а супруга, как назло, к теще перебралась на неделю и говорит — не вернусь, хоть режь, пока всех клопов и тараканов до единого не кончишь, — а попробуй их, злыдней, вытрави, они от соседей когортами прут, без ордера…

— Дай-ка попробую, — вор поставил раздутый портфель под батарею и резко дернул на себя; язычок выскочил из паза, и на пол шлепнулась открытка.

— «Верните, пожалуйста, книги, четыре штуки», — прочитал Серега и сунул открытку в карман. — Надоели… Я, может, их еще не прочитал. Они все равно у них без пользы на полках пылятся — кому такая муть нужна?

Вор ловко вдавил дверцу обратно и выправил двумя ударами кулака.

Серега потрогал ногой портфель.

— Тяжелый!

— Для вашей светлости старались… Пара бутылок чешского пива, финский сыр, конфеты ассорти и прочая мелочь…

— Вот это друг — я понимаю! Не поленился такую уйму припереть аж из самой Москвы… Если бы еще на честно заработанные деньги…

— Не из Москвы, а из Ленинграда… И не бери меня за жабры…

— Ничего не пойму — или это влияние жены, или…

— Расскажу — поймешь… А рассказывать, наверное, придется долго…

На кухне вор торопливо разгрузил портфель.

— Жратва, конечно, вещь прекрасная, но вот тебе подарок на память обо мне, — вор протянул Сереге калькулятор.

— Это из Москвы или Ленинграда?

— Не гадай… Машинка что надо. Я ею достаточно попользовался. Дивиденды, знаешь, подсчитывал вечерами, душу рублями ублажал. Теперь подсчитывать нечего. Все спустили до копейки. Все! И на банях крест!

— А чего это ты вдруг в столицу махнул? Проветриться? Звонил твоей мамаше, а она ядовито так сообщает, мол, в предсвадебное путешествие укатил, и добавляет с легким прононсом, что эта особа, то есть будущая законная жена, из тебя все соки по капельке высосет.

— Сдрейфил я, потому и удрал… Запаниковал, задергался… Усы вот эти, думаешь, от хорошей жизни?.. Одежду, и ту всю сменил, чтобы в прежней на улице не показываться. Прошелся, значит, я по самому что ни на есть краешку, глянул обоими глазами на самое донышко — и так мне тошнехонько стало… А с ерунды все началось, с мелочовки… Спрыгнул с первого этажа — понравилось, спрыгнул со второго — малость ушибся, но зато гордость приобрел, самоуважение, — и тут же, не задумываясь, сигаешь с третьего, для полного самоутверждения, и если, не дай бог, повезло, — карабкаешься выше, чтобы прекрасно шмякнуться лягушкой безмозглой, и только лапки дрыг-дрыг…

— Я тебе всегда говорил, что банное дело не для тебя, — Серега разлил пиво по стаканам. — Хочешь — иди ко мне работать. С начальством поговорю. Пусть себе пенсионеры сторожат.

— Нет, из сторожей я уйти не имею права. Ленчику дал клятвенное обещание за три месяца повесть накатать… Представляешь, говорю ей в Москве, мол, найду себе после возвращения приличную работу, мол, Толика к себе возьмем, и прочее в том же духе — а она мне заявляет: брось дурить, я уже давно все решила, Толик пока поживет у мамы, я пойду на работу, хватит, насиделась, — а ты, друг любезный, будь добр, все свободное время пиши.

— Верит, значит, — Серега долил себе пива. — Дело-то нешуточное повесть… Это тебе не рассказ, не новеллы… Здесь одного таланта мало.

— С завтрашнего дня сажусь. Мыслишка есть интересная. Тема, конечно, старовата, даже затасканная малость, но какой лихой поворот в сюжете — пальчики оближешь… Пока трепаться не буду, но что-то среднее между Кортасаром и Стивенсоном. Подростково-интеллектуальное. С такой вещью легче вылезти, сейчас же страшный дефицит на юношескую литературу… Романтика без флера, любовь без секса, философия без зубов…

— Попишешь недельку да бросишь. Дыхалки не хватит.

— Чокнусь, но сделаю… Все ахнут!.. И пусть только попробуют не напечатать! Лбом прошибу.

— Давненько я тебя таким горячим не видел — есть еще порох в пороховнице, — Серега откупорил вторую бутылку, и пробка, дребезжа, метнулась по столу. — Значит, с банным делом окончательно и бесповоротно завязал? Или все-таки чуть-чуть тянет к прежнему, хотя бы во сне?

— Сложно. Вроде правильно все делал, когда решил, но вот принялся деньги скопленные фуговать направо и налево — а что-то во мне нашептывает: не жалей, надо будет — снова раздобудешь, в десять раз больше… Въелась в меня банная надежда… Но сам посуди: если я пропихну свою повестушку, то какой смысл мне будет браться за старое? Надеюсь, гонорара хватит.

— Осталось сесть и написать.

— Будь спокоен…

Прошло три месяца, потом еще три, но повесть никак не могла продвинуться дальше середины.

За это время Ленчик ни разу не упрекнула его и, возвращаясь, замотанная, с работы, терпеливо ладила ужин и только улыбалась ободряюще, когда он садился за машинку, чтобы промучиться всю ночь, а под утро вышвырнуть сделанное.

Заходил Серега, приносил чемоданы книг, бодро толкал речи в защиту реализма, призывал читать Бунина и Чехова, убеждал бросить конъюнктуру, а взяться по-настоящему за серьезную вещь.

Вор и сам скоро убедился, что его попытка смехотворна и бессмысленна. Много раз начинал по новой, а все лезла сплошная «манная каша».