Пол Теру - Вокруг королевства и вдоль империи

Но Рини была на удивление жизнерадостна и гостеприимна. Отель зарос грязью, еда была неописуема, а в ресторане пахло мочой, но Рини радушно всех встречала и болтала без умолку; она уже прикидывала, как наведет в отеле порядок. Своего Ллойда она видела насквозь — сама знала, что он ворчливый старик, любящий приврать. «Не берите в голову, расслабьтесь, возьмите еще порцию», — говорила Рини. Она была настроена конструктивно, но запущенность отеля превышала ее силы. «Это Пол, он из Америки», — объявила Рини, подмигнув мне. Осознав, что я — предмет ее гордости, я впал в беспросветное уныние.

Как-то вечером Рини познакомила меня с Элли. Элли, уроженка Суонси, была тучная и красноглазая, с щербатым ртом, веснушчатым носом и скрипучим голосом. «Ох уж это Суонси, — говорила она, — ну просто болото». Элли была пьяна — а также глуха в том смысле, что алкоголь иногда отшибает слух. Рини говорила об Америке, но Элли продолжала что-то бормотать про Суонси.

— Ну, мы хотя бы не жадины, — говорила Элли. — Да, мы деньги считаем, но карды — вот это жадины.

— Она о нас говорит, — сказала Рини. — Карды — кардиганские. И верно, мы еще прижимистее шотландцев.

Элли сморщила лицо, передразнивая кардиганских жадин, а затем потребовала от меня объяснений, почему это я трезвый — и призвала в свидетели болезненных молчунов, которые уставились на нее тупыми влажными глазами. Элли была одета в мешковатый серый свитер. Допив свою пинту пива, она вытерла о свитер ладони.

— Ну, а вам как они — карды? — спросила она.

— Милейшие люди, — сказал я, пробурчав про себя: «Дикари».

Наступила полночь, а выпивающие не расходились.

— Пойду наверх, — сказал я.

— Тут ни один номер не запирается, — сообщила Рини. — Потому и ключей нет. Понимаете?

Элли вставила:

— Эх, Рин, тут же тихо-спокойно!

— Слишком спокойно, блин, я бы сказала, — отозвалась Рини. — Чтобы ночью повеселиться, надо в Сондерсфут ехать.

До Сондерсфута было тридцати три мили.

— Чего ты, Ллойд? — спросила Рини, увидев, что Ллойд заухмылялся.

— Он боится, — сказал Ллойд, подразумевая меня.

— Я не боюсь, — сказал я.

Уверения в своем бесстрашии всегда кажутся мне протестом испуганного человека. Я стоял посреди бара, пытаясь изобразить улыбку. Четверо местных, сидя за столом, разглядывали меня; их болезненные лица не выражали никаких чувств.

— Тут ничего не запирается, — с удовольствием протянул Ллойд.

— Да ладно, мы вас не ограбим, не изнасилуем! — вскрикнула тут Рини.

Она произнесла это так громко, что я в первые секунды не поверил своим ушам. Рини была женщина бойкая, но некрасивая.

Придя в себя, я сказал:

— Жалко. Я рассчитывал либо на первое, либо на второе.

Рини живот надорвала от смеха.

Лежа на мерзкой постели, я слышал из бара рок-музыку, а иногда вопли. Но я настолько умаялся, что незаметно заснул, и мне приснился Кейп-Код. Я сидел со своей двоюродной сестрой и говорил ей: «Зачем люди возвращаются домой так рано? Это самое чудесное место на свете. Наверно, боятся попасть в пробку. А я так бы здесь и остался…»

И тут я услышал треск рвущейся материи. Он раздался прямо в моей комнате. Приподнявшись с постели, я увидел чью-то растрепанную голову. Вроде бы мужчина. Лицо обветренное, нос сплющенный, кривая ухмылка. Но веснушки и красные глаза были мне знакомы. А, Элли.

— Что вы делаете? — спросил я.

Она сидела на корточках прямо у кровати — я видел только ее голову. Треск раздался снова — ага, не материя, а «молния» моего рюкзака. Элли, повернувшись ко мне вполоборота, обмерла. Поняв, что передо мной Элли, а не какой-то мужик, я успокоился — и тут вспомнил, что бумажник и вообще все деньги лежат в куртке, которая висит на крючке в дальнем углу.

— Где я? — произнесла Элли.

— Вы в моем номере.

— Что вы тут делаете? — спросила она, оборачиваясь.

— Это мой номер!

Вопросы она задавала сонным голосом, но явно переигрывала. И от моего рюкзака не отходила — так и сидела на корточках. И громко сопела. Я сказал:

— А ну не трожь.

— О-о-о-х, — простонала она и плюхнулась на колени, гулко ударившись об пол.

«Как бы ее спровадить», — подумал я.

И сказал:

— Мне спать хочется, уйдите.

Сам не знаю, отчего я был с ней столь вежлив.

Элли снова застонала — правдоподобнее, чем в прошлый раз, — и вопросила:

— Куда я задевала мои вещи?

Она встала во весь рост. Сена была женщина пышная, с пышной колышущейся грудью — веснушчатой, кстати. Тут я заметил, что она в чем мать родила.

— Зажмурьтесь, — сказала она, шагнув ко мне.

Я сказал:

— Сейчас только пять утра, в самом вы деле.

Солнце только что озарило шторы.

— О-о-о-х, меня мутит, — сказала она. — Подвиньтесь.

Я сказал:

— Вы же голая.

— Ну так зажмурьтесь, — сказала она.

Я спросил:

— Зачем вы трогали мой рюкзак?

— Искала мои вещи, — сказала она.

Я сказал с мольбой в голосе:

— Ладно сказки-то рассказывать, а?

— Не смотрите на меня, я же голая, — сказала она.

— Я сейчас закрою глаза, — объявил я, — а когда открою, чтоб я вас в моем номере не видел.

Когда она шлепала по голым половицам, ее нагая плоть издавала какой-то чмокающий звук, похожий на шорох макинтоша. Услышав, что она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь, я проверил, все ли в порядке. Оказалось, деньги на месте, рюкзак нетронут — только «молнии» расстегнуты. Мне вспомнились уверения Рини — мол, не ограбим, не изнасилуем…

За завтраком Рини обронила:

— Ой, я десять лет так поздно не вставала! Глядите-ка, почти пол-девятого!

Рини надсадно кашляла, веки у нее были словно вымазаны сажей — тушь расплылась. Ее валлийский акцент как-то усилился.

Я рассказал ей об Элли.

— Да-а? Правда? — воскликнула она. — Ну, я от нее теперь не отстану! Вот ведь смех!

В дверях возникла какая-то старуха и, пошатываясь, вошла в бар. Рини спросила, чего ей угодно. Старухе было угодно пинту пива.

— Сейчас полдевятого утра! — сказала Рини.

— Тогда пол-пинты, — произнесла старуха.

— И вообще, сегодня воскресенье! — сказала Рини. Обернувшись ко мне, пояснила: — По воскресеньям у нас тут сухой закон. Потому и тихо. Но в Сент-Догмельсе[16] можно выпить.

Старуха вся поникла. И заявила:

— Вот скоро референдум будет, так я обязательно проголосую, чтобы закон про алкоголь исправили.

Она не злилась. Старуха выглядела дряхлой, усталой от жизни — часто такое состояние принимают за терпеливость.

— Ох ты господи! — вскричала Рини. — Что мне делать, Пол? Посоветуйте, а!

Я сказал старухе:

— Выпейте чаю.

— Полиция меня уже взяла на заметку, — сказала Рини. — То и дело захаживают.

С этими словами Рини подошла к шкафу. — Могут вообще лицензию отнять, — и, вынув бутылку пива, откупорила. — От них, блин, пощады не жди, — и налила полную кружку.

— Сорок пять пенсов, — сказала она.

Старуха выпила кружку и купила еще две бутылки. Расплатилась и не сказав больше ни слова, ушла. Выпивка не доставила ей наслаждения, а тот факт, чтя в день, когда в Кардигане действует сухой закон, она упросила Рини продать ей пиво, не принес ни капли удовлетворения. Но, строго говоря, старуха вовсе не просила — просто стояла, разинув рот, точно парализованная.

— Ничего себе завтрак — кружка пива, — сказал я.

— Она алкоголичка, — возвестила Рини. — Ей тридцать семь. А с виду не скажешь, да? Взять вот меня мне тридцать три, а никто не верит. Мой говорит, у меня фигура, как у двадцатилетней девчонки. Вы ведь пока не уезжаете, а?

ДЖЕН МОРРИС

В Криссиэт я приехал на поезде в солнечный день. В моем путеводителе сообщалось: «Криссиэт: в этом маленьком городке несколько лет прожил Джеймс (ныне Джен) Моррис — пожалуй, лучший из ныне живущих писателей-путешественников». Уточнение «Джеймс (ныне Джен)» в особых комментариях не нуждается, поскольку историю своего превращения из мужчины в женщину — путем хирургической операции в Касабланке — Моррис поведала сама, в книге 1974 года «Трудная задача». Из Криссиэта Джен переехала в бывшую усадьбу неподалеку, близ деревни Лланистумдви, в дом, перестроенный из конюшни. К северу открывался вид на горы Эрири, а к югу — на залив Кардиган.

В чужих странах я редко искал знакомства с людьми, о которых был наслышан, — как-то не верилось, что они искренне пожелают со мной увидеться. Я боялся вторгнуться в их частную жизнь. Но Джен Моррис я все-таки отыскал. Она много писала об Уэльсе, я все равно оказался в этих краях. Вдобавок я уже был с ней шапочно знаком.

Дом Джен Моррис был выстроен на манер крепости инков — из громадных черных камней и массивных балок. Она писала о нем: «Это старая традиционная валлийская архитектура: гигантские необработанные камни уложены один на другой, образуя почти естественную груду, которая увенчана белым деревянным куполом. Такой стиль нынче называют «народным, подразумевая, что профессиональные архитекторы никогда не имели к нему касательства».