Кристин Айхель - Поединок в пяти переменах блюд

Сибилла бросила быстрый взгляд на Себастьяна. Его ореховые глаза расширились, грудь заколыхалась в почти астматическом дыхании, и разразилась буря – хохот и судорожное заглатывание воздуха, заразительный вой демонстративного веселья, смех, напряженность которого не позволяла считать его комичным, но тем не менее увлекавший присутствующих за собой.

– Превосходно, – выдавил Себастьян со слезами. – Превосходно… – И все началось сначала.

Регина достала из вместительного кожаного мешка, заменявшего ей дамскую сумочку, веер и шутливо стукнула им Германа, который испуганно отшатнулся.

– Мачо, мачо! – воскликнула она с деланным негодованием.

Боже мой, Регина. В привычной ей роли критика Штефани чувствовала себя уверенно. Безопасно. Как бы она хотела шепнуть Себастьяну на ушко маленькую профессиональную пакость о Регине. Но Себастьян все еще содрогался в конвульсиях своего смеха, этакий безумный maоtre de plaisir.[41] К тому же он скорее всего слишком ослеплен тремя буквами приставки и куда менее благозвучной фамилией Регины, чтобы оценить эту колкость.

Жаль. Штефани нравилось быть критиком. Она любила работу, которая позволяла обходиться с людьми с известной фривольностью. Это могли себе позволить театральные режиссеры, режиссеры монтажа в кино и критики. Не обходилось тут и без своего рода садистского удовольствия наблюдать, с какой готовностью другие покорялись этой власти.

Что заставляет людей следовать чужой воле? Штефани попомнила репетицию в театре, исполнителя, певшего Макдуфа. В джинсах, кряжистый и энергичный, тот походил на рабочего со стройки. Его заставляли петь, сидя на чемодане, скрючившись в неудобном положении, словно на унитазе. «Нет, нет, не скрещивай ноги, ты выглядишь как дамский угодник». Дама-режиссер была неприступна. И певец покорно сидел на чемодане, взрослый мужчина с роскошным голосом и умоляющими глазами, с бутафорским мечом в руках, коренастый, добротный.

Штефани уже предвкушала радость от того, что она напишет: «Макбет» – поучительная пьеса о власти и насилии, а также об одержимой властью женщине-режиссере, являющейся на репетиции с плеткой в руке». Она знала, что Теофил ненавидел такие дешевые обороты, правда, казалось, что с его добродушием он вообще не способен оценить критику.

Гораздо важнее сейчас, чтобы Себастьян Тин не сорвался с крючка. Сегодня вечером. Другой такой возможности может не представиться еще очень долго, а сегодня Себастьян сидит прямо перед ней, готовенький, на блюдечке с голубой каемкой! Ну давай, сказала себе Штефани, чего ты ждешь? Речь идет о труде всей твоей жизни. О твоем ребенке. Черт бы побрал эти его приступы смеха.

– А какую роль может играть комическое в вашем delay? – спросила она, пытаясь продолжить беседу, но Себастьян никак не мог взять себя в руки.

– Ах, уважаемая, дражайшая, – хихикал он как истеричный гимназист перед строгой учительницей, – милейшая Штефани, ох… – он сделал глоток вина, – комическое, как и эротика, в определенном смысле является целью «delay», счастливым осуществлением, оставаясь вместе с тем, – он перевел дыхание, – и обещанием.

– Обещанием несказанного? – спросила Штефани, сердито отмечая в ту же секунду, что ляпнула глупость.

Себастьян взглянул на нее и как бы сквозь нее, будто прислушиваясь к неслышным голосам, беспрерывно нашептывающим ему на ухо анекдоты. И снова хихикнул.

Спокойно, только спокойно, думала Штефани. Он клоун. Всего лишь клоун. Но очень могущественный клоун.

Она поднялась и стала собирать тарелки. Едва лишь началось громыхание приборов о фарфор, как в столовой появилась Мария и унесла грязную посуду.

Смех был побежден. Герман Грюнберг прикурил сигарету и протянул пачку Теофилу. Бросив быстрый взгляд на Штефани, Теофил взял сигарету. Да, Штефани ненавидела, когда курили за столом, даже между блюдами, и ее муж отлично знал это. Степенная трапеза, Боже ты мой.

Мария поставила пепельницу прямо перед ним и улыбнулась. Моя Мария. То есть наша Мария. Но в какой-то мере и моя тоже.

– Ну, а как поживают ваши старые джазисты? – обернулась Сибилла к Теофилу, чьи глаза скользили по спине М. арии.

– Ну, вы же знаете, они играют все то же, что и двадцать лет назад. На следующей неделе у нас будет запись одного концерта, публика будет в восторге, вы же знаете, free jazz,[42] еще одна встреча с ветеранами прекрасной героической эпохи!

– То есть вы по-прежнему работаете на той общественной радиостанции, где демократическую мысль воплощают в форме передач для меньшинства? – с раздражением спросил Себастьян Тин.

– Позвольте! – Голос Теофила дрогнул от возмущения. – Вот именно вам с вашими лакированными книжками, восхваляющими безответственный снобизм, вам следует быть поосторожнее с такими легкомысленными заключениями о потребностях меньшинства!

Теофил был глубоко задет, хотя защищать себя ему было не привыкать.

– Вы еще удивитесь тому акустическому мусору, который завалит нас в тот момент, когда на общественное радио пойдет штурмом всякий развлекательный сброд!

Себастьян задумчиво улыбнулся.

– Что за трогательная упадническая фантазия, мой дорогой. Боюсь, однако, что сброд едва ли окажет вам честь в приближении столь гибельного крушения. Куда вероятнее то, что фурии разрушения всю эту весьма устаревшую систему предадут забвению. Free jazz, женская лирика, – из уст Себастьяна эти слова звучали почти непристойно, – это очень дорогие проекты, которыми – пардон, о присутствующих мы не говорим – дирижируют всякие мечтатели, оторванные от жизни. Пробирочное искусство, у которого нет никаких шансов выжить вне стен общественно-правовой лаборатории. Видите ли, я, как издатель, постоянно иду бог знает на какой риск, но здесь идет речь о моих средствах, и к тому же я свободный человек, а не бухгалтер в нарукавниках, сидящий на общественных деньгах, и поэтому…

Этот Тин и в самом деле невыносим. Теофил ощущал к нему почти ненависть. Но прервать этот поток слов было не так-то просто. Все равно что ведром пытаться удержать водопад. И все же самое страшное, что ему грозит, – это вымокнуть до нитки.

– Минуту, минуту, все не так просто. Должно быть защитное пространство, поле для эксперимента, право на опыты… – Теофил сыпал словами с удивительной легкостью.

– Защитное пространство – это подвалы, но не эфир! Не правда ли, прелестная Штефани? Что вы на это скажете?

Это нечестно, Себастьян. Теперь из супружеской солидарности придется быть лояльной, хотя и я считаю все это кружевное искусство неудобоваримым.

– Дорогой Себастьян, спокойно, спокойно. Давайте наслаждаться разнообразием программ! Free jazz, женская поэзия и утренняя зарядка под Шёнберга[43] – почему бы и нет?

Теофил мрачно посмотрел на Штефани. Спасибо, помогла. «Разнообразие» это еще гаже, чем «культура для всех».

– Вообще-то, – Герман откинулся назад и принялся вертеть в руках стакан с виски, – проблема совершенно очевидно состоит в другом. Искусство в наше время приняло суицидальный характер, в литературном цехе дела обстоят не намного лучше, и эти, гм, институты занимаются самовосхвалением в слезливых некрологах, особенно с тех пор, как до власти дорвались секретарши-феминистки.

– Герман, это уже вздор! – вскричала Регина.

– Нет, – возразил Грюнберг. – Надо срочно что-то делать. Я лично, например, уже начал односторонние военные действия.

– Ах, и каким же образом? – спросила Штефани.

– Всего один пример: Випперман-Гильденберге, очень, очень беспокойная коллега господина Круга, с некоторых пор начала изводить благосклонных радиослушателей женской поэзией. Нечистая, слава Богу, уже сгинула. И произошло это следующим образом: я позвонил ей и сказал: «Дорогая госпожа Випперман-Гильденберге, те произведения, которые вы пропагандируете, невыносимо банальны, такого добра я вам наваляю дюжину за одну ночь».

– И это заставило ее сдаться? – недоверчиво спросил Теофил.

– Не совсем, – ответил Герман. – Я сообщил ей, что пришлю ей парочку своих поделок… под женским псевдонимом, разумеется.

– И она на это купилась? – спросила Штефани.

– И да и нет, – ответил Герман и с удовольствием сделал глоток виски. – Честно говоря, я всю эту историю тут же забыл.

– So what?[44] – спросила Регина нетерпеливо.

– И через пару недель мне звонит бедная Випперман-Гильденберге. Голос визгливый. Говорит, что это вам взбрело в голову посылать нам всякую дрянь? Это жалкое ёрничанье, грубое, пошлое подражание женской эстетике, я на вашу удочку не попадусь! Драгоценная госпожа, говорю я, никогда ничего вам не писал и не посылал ни строчки. В ответ я услышал крик ужаса, а затем она положила трубку. Однако достойная передача «Женщина и форма. Женский взгляд на литературу», к сожалению, вскоре скончалась.