Тюрьма - Светов Феликс

— Ладно, Вадим, хватит, — сказал Пахом.

— Ты сам все знаешь не хуже меня. Осторожничаешь. Меня боишься?

— Тебя нет, — сказал я.

— Я и перед тобой виноват, — сказал Пахом, — под­ставил. Не надо было тебе в семью… Такой гад… Хрен из Ташкента. Опять, как у них: знак другой, а… Наха­пал, а переварить не может. Думаешь, у него все забра­ли? Жизнь он спасает — не понял? Уже купил, не сом­невайся. За чужой счет. Всех заложил, кого смог, а здесь дорабатывает. Через день на вызов. Не один он тут, гляди лучше. А я и глядеть не могу. Липкий, гряз­ный… Видал, что он в сортире делает? Геморрой у него. А потом — нам сало? Режет и кроит…

— Что с тобой, Пахом? На людей кидаешься…

— На каких людей? Да я б его…

Ночью меня разбудил душераздирающий крик. Я вылез из матрасовки. Только Неопознанный и Коро­тышка на шконках, остальные за дубком. Играют.

— Что такое? — спрашиваю.

— У соседей, — сказал Петр Петрович. — Постучи в кормушку, Валька. Что там?

Красавчик жмет на «клопа».В коридоре голоса, топот… Кормушка брякнула.Красавчик сунул в нее голову.

— Чего надо? — спрашивают из коридора.

— Валидола, — говорит Красавчик, — тут у нас…

— Я тебе накидаю валидола! — кормушка захлоп­нулась.

— Из хаты… Напротив нас. Потащили…

Красавчик прижался ухом к кормушке.

— Точно, жмурик. Удавился, что ли?.. Откачают и в карцер.

Пахом пролез ко мне, сел на шконку. Курит.

— Чего не спишь? — спрашиваю.

— Вот и я так, Вадим… Я не пойду на зону. Если будет приговор… Мокрое полотенце — и под шконку.Хорошо бы кто свой рядом. Прикроет…

Игра за дубком продолжается: Миша с Муратом — в шахматы. Петр Петрович с Валентином — в шашки.

— Как ты сало режешь, гад?! — кричит рядом П а­хом.Глаза под очочками бешеные, стучит кулаком.

— Ты погляди, Вадим, как кроит, сука!

— Спятил с горя? — говорит Миша.

По виду спокойный, а побледнел.

— Все, — говорит Пахом, — сыт, накормил. И друга подставил. Ты бы руки мыл, когда в жопе ковыряешь. Нет у нас больше семьи — понял?

— Мы не неволим, — говорит Миша.

— А ты, Гера?

Мурата он не спрашивает.

— Не-не знаю, — тянет Гера.

— Нет, я с… Пахомом.

— Ну и благодарим. Верно, Мурат?

Мурат молчит. Розовеет, как красна девица.И Петр Петрович молчит. Валентин порывается что-то сказать, Петр Петрович кладет ему руку на плечо.

— Проколешься, Пахом, — говорит Миша, — пожа­леешь.

— Ты меня не пугай, — Пахом вот-вот кинется на него.

— За тебя, что ли, буду держаться? Мне с тобой и говорить западло, не то чтоб есть… Что скажешь, Вадим?

— По мне, и семьи не надо. Девять человек в хате. Какая еще семья?

— Что ж ты, писатель, с некрофилом будешь хавать, с петухом? — спрашивает Миша.

— У меня чина такого нет — людей делить.

— Во как! А ты, Петрович? — говорит Миша.

— Зачем меня спрашиваешь? Или я на твое сало гляжу?...

Полный бред. Три семьи за дубком. Коротышка на своей шконке, у сортира. Неопознанный Саня валяется наверху. Нежилая камера. Мертвая.

Утром Миша уходит на вызов. Валентин опять вя­жется к Гере, ломает руки Мурату… Нет, тут я не вы­тяну.

Миша вернулся быстро, пролез к себе, разложил на шконке свежие газеты, сигареты с фильтром…

— Видишь? — говорит Пахом. — Понял?.. Завтра меня выкинут. Договорился… Ладно, пролетели. Давай в «мандавошку»? Боря оставил тебе карту?

— Скучаешь? — спрашиваю.

— Хорошо было. Жили, терлись друг об друга…

Утром, как по писаному, брякнула кормушка:

— Костров! С вещами.

— Во как,— сказал Пахом, — и не стесняется, гад, хотя бы выждал денек-другой для приличия… Терпеть будете?

Никто ему не ответил. Он собрал вещи, натянул сапоги, телогрейку.

— Все Вадим. Знаешь, где моих искать, расска­жешь…

Дверь за Пахомом грохнула.

Пытаюсь приручить Мурата. Самый тут симпатич­ный, хотя и шестерка у Миши. Студент, приехал из Самарканда. Отец купил любимому сыну золотой ат­тестат, устроил в Москве в институт культуры, снял отдельную квартиру; деньги, посылки, бухарские хала­ты… Парень загулял — долго ли в Москве да при та­ких возможностях! И попался по-глупому, дружки под­ставили. Потом потащили по камерам. В одной ему едва не выломали золотой зуб, в другой… Он и в кар­цере побывал, намыкался. Миша его сразу пригрел, подкармливал — свой, узбечонок, на всякий случай. Славный мальчишка, а без царя в голове. Целые дни рисует интерьеры в будущем своем доме: мебель, магнитофон, телевизор, видео, бар… Книг не читает, в институте он только девчонок перебирал… Но с ним хоть поболтать можно.

— Расскажи про Самарканд, Мурат!

— Хорошо у нас. Красиво. Горы, тепло, все растет, а… Скучно. Шашлык, вино, любые фрукты, у отца де­нег полный карман — чего хочешь. После тюрьмы я бы хотел домой. Отогреться, поесть, а через месяц, через два… Не жить мне там. Как я вернусь — увижу отца?.. К нему все с уважением, а я… в тюрьме. У нас млад­ший сын — наследник. Я — младший. Погубил отца.

— Почему же скучно? Что такое… скучно?

— Не знаешь?.. Скучно, когда нет чего хочешь.

— А чего ты хочешь?

— Чтоб красиво, чтоб девочки, чтоб…

— У тебя это все было.

— Было… А я хочу всегда. И не как у нас дома. Как в Москве! В Москве никогда не скучно.

— Но за это надо платить?

— Заплачу, — говорит Мурат. — У нас деньги не пе­реводятся. И советской власти нет. Там возьму, сюда приеду.

— Ты же говоришь, перед отцом стыдно? Разве ты деньгами платил — отцом расплатился!

— Я и не хочу туда, не останусь. Скучно. А у вас… хороший город. Большой. Все есть. Чего захочешь — бери.

— Эй, Нефедыч! А ну, вставай.

Красавчик-Валентин лежит на шконке, задрал ноги, ему тоже, видать… скучно. Он с краю, у двери, а Коро­тышка — у другой стены, возле сортира.Коротышка встает.

— Давай к кормушке, — командует Валентин, — ры­лом к хате. Докладывай, Нефедыч, не все в курсе, а всем надо. Кто такой, с чем тебя, падлу, хавают?.. Че­го молчишь?

Коротышка моргает мутными глазами в белых рес­ницах, на мятом лице откровенный страх.

— Сперва разминка, — распоряжается Валентин, —ты у нас спортсмен, в натуре, так? Постой-ка на го­лове.

Коротышка засучил рукава, руки у него длинные, жилистые. Ухнул и перевернулся, встал на голову, дрыгнул короткими ножками, вытянулся и замер.

— Сила!.. Стой. Докладывай. Фамилия, статья…

— Нефедов… — говорит с натугой Коротышка, лицо налилось кровью. — Павел Германович… статья сто вторая…

— Вертайся! — командует Валентин.

— Какая ж у тебя сто вторая? Все рассказывай. По порядку, как де­ло было?

— Было и было… — голос у него неожиданно тон­кий, писклявый. — Мать говорит, сходи к тете Паше, материна сослуживица, розетку ей надо поставить. По­шел, чего не пойти. Она на Октябрьском поле, далеко…

— Какое далеко, считай, центр…

— Не центр, а мне из Чертанова. Поехал…

— А ты можешь — розетку?

— Я электриком в ЖЭКе. Мое дело. Всех делов наполчаса, с проводкой.

— Молоток! И за то тебе сто вторая — за розетку? Или, что ты ей поставил? Ты с кем говоришь, Нефедыч, с прокурором?

Коротышка затравленно глядит на камеру.

— Зачем тебе?

— Чего?.. Зачем? Ах ты пес! Тебя просить надо?

— Не за розетку, — Коротышка вздыхает.

— Она мне бутылку поставила. Красного. Я белое не пью, а крас­ное уважаю. Она не пьет, тетя Паша. Выпил, долго ли? Гляжу, телевизор… Новый купила. Для него и розетка. А на телевизоре антенна. Усы. Комнатная. Я ее замо­тал в тряпку и пошел…

— Антенну?

— Антенну.

— Куда ж ты ее понес?

— Домой. Телевизор есть, а антенны нет. Нам надо.

— А она тебе дала?

— В том и дело. Я, говорит, себе купила. А нам?.. А где ее достанешь?.. Я ей объяснил, как тебе, а она пихаться… Я ее этими… плоскогубцами по башке. Ра­зок ударил, она повалилась. Гляжу, вроде, неживая. Померла. Я ее в эту… ванную затащил, все с нее со­драл и воду напустил. Вроде, потопла.