А Чэн - Современная новелла Китая

Ты забрала мать в Шанхай и перестала ко мне приезжать. Когда же это было, сколько лет тому назад? А теперь ты уезжаешь, и мы не увидимся долго, может быть, никогда. Что означает «до свидания» в конце твоего письма? Ты обвела эти два иероглифа несколько раз, и они получились какими-то тяжелыми.

Внезапно я почувствовал, что в моей жизни есть что-то, чего я не в силах постичь. Образовалась пустота в душе. Я бросился к столу и описал тебе это свое ощущение. А два последних иероглифа «до свидания» тоже обвел несколько раз.

Неделю спустя я с одним дирижером говорил о Первом фортепианном концерте Чайковского, который слушал накануне вечером и был тронут до слез. Оркестром дирижировал как раз этот дирижер. И сейчас мы от волнения то и дело переходили на крик, как два горластых петуха.

Раздался осторожный стук в дверь. Я открыл. Ты? Возможно ли это? Стоишь, улыбаясь, прищурив глаза. Мне на мгновение показалось, что ты, как всегда, приехала навестить мать, но я тут же понял свою ошибку.

Обеими руками ты прижимала к груди несколько веток серебристой ивы, больших, почти с тебя ростом. На тебе была темно-серая, под цвет веток, одежда, а перчатки из белой и мягкой кроличьей кожи и шарф из белого и мягкого кроличьего пуха перекликались с сережками ивы. Ведь ты нарочно так оделась? Словно сама превратилась в серебристую иву.

Входи скорее, сказал я, мы как раз обсуждаем Первый Чайковского, присоединяйся к нам. Ветки я поставил в вазу подле гардероба. Ты села, и мы стали говорить о второй части концерта, спокойной и глубокой, похожей на пастораль, потом заговорили о Левитане, о «Доме с мезонином» Чехова, о печальной красоте, присущей русской нации. Разговор опьянял нас. Дирижер несколько раз вскакивал и начинал высказываться самым привычным для себя способом — взмахами своих говорящих рук; говорящими были даже его длинные волосы, которыми он непрестанно встряхивал. Я не специалист в музыке, воспринимаю ее чисто эмоционально, но мне хотелось вставить и свое слово. Я хватал дирижера за руки, а он меня отталкивал, будто мы дрались.

Ты тихонько сидела в стороне и с улыбкой смотрела на меня, по-прежнему ничего не говоря.

Дирижер пошел домой обедать, я проводил его до лифта, а когда вернулся, ты уже стояла в дверях, завязывая шарф.

— Как, ты уже собираешься?

— Да, обратно в Шанхай, поезд в двенадцать тридцать одну.

— Обратно? Когда же ты приехала?

— Сегодня, только что.

— И сразу уезжаешь? Зачем же ты приезжала? Зачем? А? — Я был крайне удивлен.

Ты не отвечала и не улыбалась. Только смотрела на меня своими черными-пречерными глазами, уже десять с лишним лет ты смотрела такими глазами. Вдруг я все понял. Что творилось у меня в душе!

— Погоди! Уже двенадцать, ты все равно не успеешь. Останься хоть на день, я обменяю твой билет!

— Через три дня я уезжаю в Австрию, времени совсем не осталось. У подъезда меня ждет такси!

Я растерялся. Но снова взял себя в руки и предложил тебя проводить, нажав кнопку лифта.

— Не надо, — сказала ты вдруг. — Давай спустимся вниз пешком, еще немного поговорим.

В твоем голосе звучала мольба.

Я подчинился, жалея о том, что столько времени ушло на разговоры о давно умершем Чайковском: так много надо сказать, а уже некогда. Значит, надо сказать самое главное, но что именно?

Мы спускались с одиннадцатого этажа. Десятый, девятый, восьмой… Шестой, пятый, четвертый, третий, второй… Ни одного слова не было сказано; пока мы спускались, слышны были только наши шаги, дробные, вразнобой.

Этот звук я не смогу забыть никогда.

На первом этаже ты остановилась и, отвернувшись, сказала тихо, не в силах унять дрожь в голосе:

— Я поняла все, о чем ты не написал в своем письме… Для меня нет пути назад.

Я застыл, глядя, как ты садишься в машину, отъезжаешь, исчезаешь вдали.

Последующие четыре дня я провел в какой-то немыслимой, наэлектризованной атмосфере наедине с огромным, великолепным пучком веток серебристой ивы. Я никому не открывал дверь, не распечатывал почты, отключил телефон. Так не хотелось нарушать эту атмосферу. На пятый день один знакомый все же прорвался, посмотрел мне в глаза и с удивлением спросил, что со мной, не болен ли я. В самом деле, что со мной?

ХАО ЖАНЬ

ЛОВКАЧИ

© Перевод В. Сухоруков

Хао Жань родился в 1932 году в городе Таншань провинции Хэбэй. Известный прозаик. Работал корреспондентом газеты «Хэбэй жибао», редактором литературно-художественного отдела журнала «Хунци». В 1956 году опубликовал свой первый рассказ «Сорока на ветке». В последующие годы вышли в свет роман «Погожие дни» и более десяти сборников повестей и рассказов.

Крестьяне у нас на Севере народ все толковый, смекалистый, большие охотники пошутить, позубоскалить. Да еще прозвищем наградить. И прозвища придумывают меткие: уж если зацепят кого, единственным словцом обрисуют как живого. Услышишь — надолго запомнишь, и со временем словцо это все острее кажется.

В те времена, когда я только еще начал писать и рыскал по деревням в поисках материала, я целую тетрадь истратил на разные оригинальные прозвища. Некоторые потом пригодились и здорово мне помогли. Тогда же я уяснил: все прозвища делятся на хвалебные и ругательные, ругательных больше, но истинно оригинальных, тонких и вообще достойных внимания найдется, пожалуй, немного. Самые обидные — или уж, во всяком случае, неприятные — прозвища со словцом «гуй» — черт: «могуй» («дьявол»), «цзюгуй» («пьянчуга»), «цаймигуй» («сквалыга») и подобные им. Недавно в Чифэне, в гостинице, я встретил подростка лет пятнадцати — шестнадцати по прозвищу «сяо цзилингуй» — «ловкачонок», и из-за этого самого «черта» в конце слова не знал поначалу, к какому разряду его отнести. Признаться, и до сих пор сомневаюсь.

Я выехал «за заставу»[56] ознакомиться с положением деревни в этом районе и осмотреть затем живописные степи в Чжуудском аймаке. Товарищ, с которым мы условились о совместной поездке, не прибыл еще из Хух-Хото, и мне пришлось пока в одиночку разъезжать по окрестным деревням. В тот день после обеда я, почувствовав усталость, собрался было прилечь, когда кто-то постучал. Я отозвался и открыл дверь.

Передо мной стоял подросток. Худенький, волосы расчесаны на пробор; видно, подстригался недавно у какого-нибудь мастера-самоучки, неумелого, но самоуверенного — на голове от висков до самой макушки было, как говорится, то густо, то пусто, даже кожа просвечивала. К тому же после стрижки ему не вымыли голову — она была серой от перхоти. Маленькое лицо с выступающей переносицей, редкими бровями и узкими глазами — в общем, внешность, надо сказать, самая заурядная. На нем была не то беловатая, не то сероватая рубашка и форменка из синего терилена; судя по неровным, извилистым швам, он сам ее кроил и сам шил. На черных диагоналевых брюках, еще не очень старых, красовались какие-то немыслимые заплаты: одна была пришита ниткой не того цвета, другая просто болталась, из-под нее выглядывали розовые трусы. А пластмассовые тапочки, чиненые-перечиненые, с налипшей на них грязью, выдавали в незваном госте деревенского жителя.

За время своего пребывания в Чифэнском уезде я успел уже побывать в трех коммунах. По правде говоря, в контакты с людьми вступал не часто, и все же, смело могу сказать, местные крестьяне произвели на меня отличное впечатление. Физически крепкие, расторопные, дружелюбные. С первого взгляда они внушают доверие, а если познакомишься с ними поближе — непременно проникнешься уважением. Парнишка, стоявший передо мной, как будто обладал всеми этими качествами. Но стоило мне обменяться с ним несколькими словами, и мнение мое резко изменилось к худшему: такой молодой — и такой развязный!

— Отдыхаете, товарищ? Небось побеспокоил вас?

Говорит вроде вежливо — а сам хохочет, будто потешается.

Я спросил, что ему от меня нужно.

— А вы на какой кровати спите?

Я ответил, что на большой, двуспальной, и тут же добавил, что вторая кровать, односпальная, забронирована для товарища, который приедет позднее.

— Значит, еще не приехал? А кровать пустует — можно, я здесь пока поживу?

Я не знал, как быть, — тем более что с просьбой ко мне обращался подросток, пожалуй, втрое моложе меня. В конце концов, поразмыслив немного под его ожидающим взглядом, я нашел отговорку:

— Это дело регистратуры, туда и обращайся.

— Да ведь они там, в регистратуре, особенно бабы, считают нас, деревенских, неотесанными: только одно и твердят всегда, что нет, мол, ни одного свободного места. И глаза задирают аж до самой макушки! Зато как приедет с проверкой какой-нибудь чин — что потребует, то и дадут, любой номер, а уж обхаживают они его, так задницами и трясут! Не то что нашего брата коммунара.