Рейчел Кинг - Полет бабочек

В тот день, когда она, прочитав записи Томаса, отправилась к капитану на дом, ей уже виделось, как она бросается к нему в объятия. Она хотела пойти, прижаться к нему, погладить его по лицу. Если Томас совершил измену, то почему ей нельзя? Но Фейл так сопротивлялся, и вообще, это оказалось не свойственно ее натуре — заводить связь на стороне. Тем более что она очень сильно любила своего мужа.

И любит до сих пор. Даже если ей хочется влепить ему пощечину. Бить его по щекам, пока не заболят ладони. Она не позволит, чтобы Сэмюэль вставал между ними. Даже сама мысль о капитане и его мужских достоинствах внушает ей теперь отвращение: с какой это стати он решил, что сможет избавиться от Томаса и заполучить ее себе? Как противно!

Ноги, горевшие от боли, приводят ее в парк. Она проходит через высокие ворота и присаживается на скамейку, чтобы успокоиться и передохнуть. Слезы уже иссякли, но теперь у нее такое ощущение, будто живот набит камнями.

Она наблюдает за людьми, пришедшими в парк погулять: вот молодая мамаша с коляской грубо дергает малыша за руку; вот пожилая пара перемещается медленно, но царственно, одежда их больше подходит для церковной службы, а не для прогулки; вот грузная няня пытается унять маленькую девочку, которая уронила мороженое на дорожку и плачет теперь, ковыряя его пальчиками. А вот — о нет! — капитан Фейл входит в ворота и идет прямо к ней.

Софи прячет лицо за зонтиком, но уже поздно: он увидел ее. Слышится стук его трости — он все ближе. Она встает, обходит парковую скамью со стороны спинки и пускается в обратный путь — туда, откуда пришла, — держа зонтик так низко, что ей видны только собственные ноги.

— Миссис Эдгар.

Она спотыкается, затем останавливается. Приподнимает зонтик и смотрит на него. Он пожирает ее глазами. Она невозмутимо складывает зонтик, не сводя глаз с его лица, выражающего надежду. Затем, не говоря ни слова, она отворачивается и продолжает свой путь, чувствуя спиной его тяжелый взгляд.

Прислонившись к стене, у ворот стоит Томас — как будто давно ее там ждет. Он молча, взяв Софи за руку, разворачивает ее обратно в парк, и она не противится. Наверное, он еще раньше шел за ней следом, но видел ли Томас, как она столкнулась лицом к лицу с капитаном Фейлом, неизвестно.

Капитан так и не сдвинулся с того места, где она покинула его, — вот глупец, почему он не уходит? Внезапно Софи пугается, что сейчас состоится выяснение отношений; только кто будет первым — Сэмюэль или Томас, она пока не знает. Но Томас ведет Софи мимо, и, пока она отводит свой взгляд, ее муж касается своей шляпы в знак приветствия.

— Фейл, — говорит он.

Софи решается слегка повернуть голову и успевает увидеть, как Сэмюэль, страшно покраснев, кивает безмолвно и отступает назад, прихрамывая на больную ногу.

Томас ведет ее по дорожке в сторону леса — этим же путем они шли в тот первый раз после его приезда домой. Они идут молча, но это молчание означает, что их обоих поглотили собственные мысли — такие прогулки они обычно совершали до отъезда Томаса, когда голова его была занята бабочками, которых он собирался ловить.

В лесу прохладно и тенисто. Мягкий свет проникает сквозь крону деревьев, осыпая землю золотистыми монетками. Слышен только хруст желудей под ногами. Красный адмирал мелькает прямо на тропинке перед ними, и она взглядывает на Томаса. Он следит за полетом бабочки, но, заметив, что Софи смотрит на него, берет ее руку в свою и пожимает.

— Красный адмирабль, — говорит она и улыбается.

Он робко улыбается в ответ.

Они подходят к развилке и, не сговариваясь, поворачивают к своей заветной низине — по тропинке мимо дуба, в подлесок, скрытый из виду.

— Может, присядем?

Томас снимает жакет и стелет его на траву для Софи.

Она садится и придвигает к себе ногу, чтобы погладить ступню.

— Ну, как они? — спрашивает он. — Твои ноги.

— Намного лучше, спасибо. Но отдохнуть не мешало бы.

Он присаживается рядом с ней на корточки, берет ее руку и подносит к лицу. Кожей она ощущает его теплое дыхание, удивительно — это самый смелый его жест по отношению к ней с тех пор, как он вернулся. Томас нежно целует руку. Это так мило с его стороны, и она тронута. В ответ она гладит его по волосам — они совсем выросли. У него кудри мягкие, как у ребенка, и ей вдруг становится интересно: а у их детей волосы будут кудрявые или нет? То, что они будут светлые, это определенно.

— Любовь моя, — шепчет Томас, на этот раз прижимаясь щекой к ее пальцам — Простишь ли ты меня хоть когда-нибудь? Сможешь ли? Как ты думаешь?

Простит ли она? Ей не нравится признаваться себе в этом, но теперь-то она хорошо понимает, как похоть может заставить человека совершать неразумные поступки. Сейчас им обоим понадобится время, чтобы снова узнать друг друга.

— Да, думаю, что смогу. Ты пережил так много.

Он кивает и смотрит в землю.

— Мой отец… он предложил нам пожить у него некоторое время. Пока ты не окрепнешь.

— Он очень добр, но у нас и так все будет хорошо.

Она смотрит на него с сомнением. Как хочется ему верить.

— У меня есть работа, — говорит он. — И у нас еще много экземпляров, которые мы сможем продать мистеру Райдвелу.

Ей вдруг становится стыдно. Какие-то образцы бабочек сгорели в огне, который она разожгла, но им действительно удалось спасти большую часть коллекции.

Он перемещается с корточек на колени и смотрит на нее сверху вниз. Тянет к ней руки и, взяв в ладони ее лицо, целует в губы. Это первый его настоящий поцелуй за все время, и он пронзает ее насквозь. Она отвечает движением губ, и он целует ее еще крепче. Внезапно он отодвигается, застигнутый врасплох той мощной искрой, что проскочила между ними. Но Софи ложится на спину и увлекает его за собой. Комки сухой глины трутся о шею, сыплются за воротник, но ей все равно: она целует мужа, а он целует ее в ответ — только это сейчас имеет значение.

Он поднимает юбку и кладет руку ей на бедро, но, неожиданно замерев, смотрит на нее.

— Прости, — произносит он и хочет убрать руку.

— Нет, — говорит Софи, удерживая его руку там, где она была.

От его прикосновений ощущение такое, словно по коже пробегает слабый ток. Она притягивает его к себе еще ближе, так что он всем телом наваливается на нее.

Поблизости раздается хруст ветки. Софи испуганно отталкивает от себя Томаса и садится ровно. О чем она думала? Она отводит взгляд в сторону, не желая встретиться взглядом с тем, кто случайно набрел на них, кем бы он ни был, и лицо ее полыхает.

Томас начинает смеяться — какой чудной звук. Она уже забыла, как звучит его смех — сначала низким голосом, а потом высоким.

— Привет, — говорит он, — Смотри, Софи.

Она медленно оглядывается. В нескольких ярдах от того места, где они сидели, стоит олень, готовый обратиться в бегство. Он дышит быстро и тяжело. Софи вздыхает с облегчением — кровь пульсирует у нее в висках.

— Слава богу, — вырывается у нее. — Я-то подумала, что нас застукали.

Олень разворачивается и скачет прочь, но Софи еще не готова возобновлять их объятия, пока нет.

— Однажды я уже видела в этих местах оленя, — говорит она. — Это было очень странно, Томас. Я как раз думала о тебе, о том, как скучаю без тебя, и вдруг этот олень… он смотрел на меня и плакал. Он был очень печальным.

— Плакал?

— Да, настоящими слезами. Я и не знала, что такое возможно. Как ты думаешь, о чем он так печалился?

— О, дорогая, животные не умеют плакать. А из оленьих глаз выходят маслянистые выделения. И это не имеет никакого отношения к чувству печали.

Она кивает головой и вздыхает. Он начинает вынимать из волос Софи приставшие веточки и листья и складывать ей в ладонь.

Наконец Софи говорит:

— Томас, мне нужно знать… ты ни разу не упомянул о своей бабочке. Ты нашел ее?

Он качает головой.

— Я думал, что нашел. Несколько раз я поверил, что она — моя. Но это джунгли — они выделывали фокусы со мной. Не думаю, что моя бабочка вообще когда-либо существовала. Это была просто мечта. — Томас говорит таким несчастным голосом, что кажется — вот-вот заплачет. — Она свела меня с ума, Софи. Думаю, я и в самом деле мог сойти с ума.

Софи ничего не отвечает.

— Я рад, что вернулся домой, — произносит он. — Уверен, что готов оставить все, что было, в прошлом.

— А как же тот человек, Сантос? Что ты собираешься делать в отношении его?

— А что я могу? Мои товарищи все еще у него. Он убьет их. Или того хуже.

— Ты должен связаться с британскими управляющими. Обязан. Прояви отвагу, если надо.

— Отвагу?

Он отпускает ее руку и утирает свое лицо в раздражении.

— Это только здесь, в Ричмонде, кажется, что все так просто, Софи.

Что-то неладное происходит с его голосом. Он затихает, и ей вдруг становится страшно, что Томас снова не сможет говорить — и одна лишь мысль о том, что надо высказаться откровенно, вот-вот заставит его снова замкнуться в себе и замолчать.