Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

в некую роковую воронку.

Что с ней сейчас? Как она?..

Крошечная Степанидка с растрёпанными косицами жмётся к стене. Она стоит в коридоре,

— там — где — встречала — Цахилганова — грозная — бабка — с — хлёсткой — резиновой — авоськой — в — руках —

и одна нога у Стеши в полосатом шерстяном носке, а другая — босая.

— …Я тебя ждала. А ты не приходил всё время.

Она держит листок с нарисованным синим треугольником. В углах его — по мелкому существу. Они похожи на мух, но с человеческими крупными глазами в частоколе растопыренных ресниц…

— Я ждала тебя. Показать. Это ты. Вверху.

— …Надо же! Кто бы мог догадаться. Очень похож!

— Я ждала… Это я. А это — мама.

Люба —

из спальни выходит заранее жалеющая всех Люба,

— не — умеющая — только — жалеть — себя — выходит —

с недочитанной книгой в руках.

— Ты разве не видишь, Стеша? Папа хочет спать. Папа много работал.

— В самом деле, — нетрезво соглашается, качается Ца-

хилганов. — Грузный у вас папа… Папе надо поспать. И вечером быть на ногах! Дай пройти, крошка…

Маленькая Степанидка крепко обхватывает его колени, не выпуская из рук рисунка:

— Нет! Не уйдёшь больше никуда. А будешь ночью не приходить — выгоню! И зачеркну. Чтобы мама не плакала…. Я тебя ластиком тогда сотру. Насовсем.

Цахилганов морщится с похмелья — мучается и подталкивает дочь в спину:

— Стеша! Будет так, как мне надо… Всё. Завязали. Иди к себе,

вместе со своим поучительным рисунком,

не командуй…

— Нет! Не завязали! — Степанида плачет трубным низким голосом и отрывает верхнюю часть треугольника вместе с «мухой». — Всё! Нет тебя!

Она трубит, растирает слёзы по лицу и топчет,

топчет ногою в носке

обрывок бумаги.

— Вот тебе! — ревёт Степанида. — Уходи тогда совсем!.. Построй себе избушку из снега, во дворе, и там живи. Один! А с нами не живи больше…

И вдруг Цахилганову становится невероятно,

невыносимо обидно.

— Ты?! Выгоняешь?! Меня?! Из моего?! Дома?! Умная какая… — кричит он срывающимся голосом. — Самой пять лет, а уже — умная! Я — здесь живу! Заруби на носу. И это ты — иди отсюда и строй себе избушку во дворе! Из снега. И там живи. Если тебе тут, у меня, не нравится!.. А я буду жить у себя, как я хочу!

Он даже легонько, но жёстко, толкает ревущую Степаниду в плечо —

раз, ещё раз и ещё…

И вдруг она перестаёт плакать.

Степанида грозно хмурится, выставляет ногу вперёд.

— Кому сказала? Живи там! — хрипит она и, поднатужившись как следует, толкает его двумя руками.

Самое нелепое, что Цахилганов не удержался тогда на ногах. Он рухнул под вешалку, больно ударившись локтем. И в голове у него загудело.

— Упал, блин! Козёл, вонючка, — с удовольствием отметила Степанидка.

Хладнокровно заложив руки за спину, она прошагала затем в свою комнату, высоко вздёрнув подбородок.

— … Это — садик! Все они там, в садике, ужасно разговаривают, Андрюша, — торопится, суетится, поднимает тяжёлого Цахилганова Люба. — Прости её пожалуйста.

— Ничего. Я сам…

— Тебя знобит. Иди, ложись, я принесу грелку к ногам. И холодный компресс на лоб… Тебе аспирина?

— Лучше сто граммов. Деловые переговоры были. Устал.

— Хорошо. Сейчас. Тебя шатает… Подожди, сниму с тебя ботинки. Вот так… Вот так…

Цахилганов не помнит, спал ли он сутки или несколько часов. Морщась от стука входной двери, он поправляет влажную марлю на лбу.

— …Папа не проснулся? — спрашивает в прихожей Люба, сбрасывая босоножки. — Я ему кефира принесла. Давай будем лечить его вместе. Нашего папу.

— Не будем! — звонко заявляет Степанида. — Его у нас нет… Я захотела, чтоб он уехал. Зачеркнула его и изорвала.

В коридоре наступает тишина.

— Куда? Уехал?

— Как, куда? — удивляется Степанида Любиной наивности. И поясняет с большой важностью: — К жень-щине.

— …К ккакой… женщине? — Любин голос падает от расстерянности.

Степанидка хмыкает:

— К жень-щине. К своей… К Зине.

Потом, подумав, сообщает:

— Она на Комсомольской живёт. Жень-щина. Зина.

Сам он давно, давно уж забыл про неприступную журналистку,

— с — бледными — как — смерть — и — жадными — как — смерть — загребущими — ногами —

а эта пигалица помнит, знает, докладывает!

— …Откуда ты это взяла? — осторожно изумляется Люба.

— А мне мальчики показывали. Папа туда пошёл, а мы под дверью слушали. Наш папа там сильно кричал. «Люблю тебя, Зина! Дура! Дура! Люблю!» А жень-щина, Зина, кричала: «Нет! Нет! Нет!»… А он: «Да! Да! Да!»

Цахилганов срывает со лба давно согревшуюся марлю, говорит себе:

— Так!.. — и опрометью выскакивает в коридор, высоко подтягивая просторные, домашние, трусы.

— Ах ты, м-маленькая дрянь…

Он хватает лёгкую Степанидку за плечи, поднимает её над полом и трясёт изо всех сил —

так, что косицы мотаются из стороны в сторону,

зато бесстрашно выпученные глаза её при тряске даже не смаргивают.

— Ты будешь ещё сочинять враки про своего отца? Будешь? Будешь? Папа любит только маму!..

Он всё трясёт и трясёт свою суровую дочь с мотающимися косами, но даже одинокий носок не сваливается с её ноги.

Возвращённая наконец-то на пол, Степанида крепко встаёт. Она сердито срывает слабые коричневые банты с растрепавшихся кос и бросает их к ногам Цахилганова.

— А дети сказали: «Твой папа ёгерь!» — объявляет она с вызовом. — Они надо мной смеются. Всё время. И стукают! По спине.

— Они думают, папа — егерь? — пугается и бледнеет Любовь, прозревая скверный смысл искажённого слова. — Но… твой папа электронщик. По образованию.

— Не егерь! А ёгерь!!! — упорствует Степанидка и сильно топает ногой в носке. — Ты не знаешь. Они дразнятся! Дети. Они всегда меня дразнят и плюют в меня! Нарочно… А у меня всё равно слюней больше. И соплей.

— Андрей, выпей валерьянки. Стеша, где второй носок? Андрей, ляг, положи на сердце компресс… Стеша? Стеша! Отстань от папы. Он болен… Ищи носок!

Цахилганова, подтягивающего трусы всё резче, колотит озноб.

— Мерзавка… Да это наше дитя ругается как извозчик! Подслушивает, понимаешь, выслеживает! А потом ещё устраивает грязные скандалы.

— Иди, ляг, Андрей!

Полежишь тут, как же…

— Не буду тогда носок искать! — гневно кричит Степанидка. — Потому что!

— Почему, Стешенька? — гладит её по спине, успокаивая, Любовь.

— Потому что! Меня папа бил, — с важностью заявляет она. — Да!

— От горшка два вершка — врёт! — обрадовался Цахилганов. — Врёт — на глазах! Ты видишь, видишь?

А что дальше-то будет, а?!.

— Он тебя не бил, Стеша, а тряс. Найди свой носок.

— Не буду. Потому что!..Когда я вырасту, я его тоже натрясу! — твёрдо обещает Степанида и стискивает зубы. — С-с-ильно. Прес-с-ильно.

Он уже чуть было не лёг на свой диван. Но тут его выносит в коридор снова.

— Вот! Твоя прабабка была такая же! — разоблачительно мотает пальцем перед девочкой Цахилганов. — Ты — вылитая прабабка! Та тоже занималась рукоприкладством, путейщица железнодорожная! Любила на досуге дать волю рукам и резиновым авоськам, в воспитательных целях. Ты вся, вся в неё!.. Хлещет родного отца, не переставая. А за что?!. Вырастешь — пойдёшь сваи вколачивать, как она!!! Потому что ничего другого из тебя, с таким скверным характером, не получится!

Ты — в — жёлтой — куртке — с — кувалдой — по — вонючим — шпалам — будешь — ходить!..

— Всё равно натрясу! — упорствует Степанидка.

— Щас! Натрясёт она… Размечталась! Пигалица зловредная.

— Не пигалица! Ты — пигалиц зловредный! Сам!..

— Да отстаньте же вы друг от друга, — умоляет их Любовь, стискивая виски в бессилии. — Разойдитесь по разным комнатам. Пожалуйста. Ну, разве можно так всякий раз ругаться?

И они расходятся — дочь и отец — надувшись.

В одиночестве Цахилганов снова накладывает компресс — не столько на лоб, сколько на глаза — и напряжённо вытягивается под одеялом. Скрипнет ли дверь? Сейчас — или позже?..

Люба, кажется, уже на кухне. Но оттуда — ни шороха.

Спросит про жень-щину Зинку? Или появится на пороге комнаты с чемоданом в руках? И скажет: всё, больше не могу, сколько же можно терпеть такие униженья, я ведь тоже — человек –

ты — изорвал — всю — душу — мою — в — клочья…

Ни шелеста. Ни звука…

Через три четверти часа из кухни доносится запах горячего кофе марагоджип, и ванили, и горячего молока.