Татьяна Веденеева - Сияющий ангел

— Ага. Ей сейчас как раз не хватает ваших косых, но очень бдительных глаз, — Анна устала вести полемику с мужчинами. — Пошла я спать. Если вам вдруг приспичит песни орать, попрошу негромко.

— Гарик, а тебе что, завтра на работу, то есть сегодня?

— Я, пожалуй, поболею еще денек-другой. Вот Леонидовичу надо бы позвонить.

— Я позвоню, не переживай. Хороший он мужик. Душевный. Жаль, что его нет сейчас с нами.

— Это точно. Главное, специалист какой! — Лицо Игоря озарила добрая улыбка. — Я слышал, рассказывали, будто он ногу человеческую может отпилить за двенадцать минут.

— Да? — недоверчиво спросил Александр Станиславович. — А зачем он ее отпиливает?

Игорь с недоумением пожал плечами.

— Бог его знает. Может, соревнования какие были? А что? По сдаче нормативов. Кто их поймет, этих врачей?

— Это сколько же Мересьевых нужно иметь!

— Ну! Я и не подумал. И где они их берут?

Повисла пауза во время которой и Игорь, и Александр Станиславович пытались понять откуда берут Мересьевых. Но не придумав ничего оригинального, решили не забивать на ночь голову всякими отрезанными ногами.

— Мировой мужик! Врач от бога! Кто бы подумал… Двенадцать минут — и нет ноги, — задумчиво произнес Гарик.

— Давай выпьем за то, чтобы следующую ногу он отпилил за одиннадцать минут.

— Железно! — глаза Гарика загорелись восторгом. Как это он сам не догадался, что можно пожелать Александру Леонидовичу?

— Гарик, а ты и впрямь поешь?

— Батя, для тебя любой каприз. Сейчас изображу.

Александр Станиславович спал очень беспокойно. Казалось бы, после такого количества выпитого спиртного он должен был просто отключиться. Так нет же. Все время ему снились какие-то большегрудые блондинки, толпами окружающие его. Он то увлекался их игрой, то с отвращением вырывался из их объятий. Было душно и ужасно неудобно. Открыл глаза. Они с Гариком находились в гостиной. Неужели он все-таки затащил его сюда? Интересно, под каким предлогом? Не помнил. Последнее, что он помнил, это как с Гариком пел песню про черного ворона, который вьется над головой.

Гарик как был, в костюме, свернувшись калачиком, спал у дивана на ковре. Почему не на диване? Был он в наушниках и почему-то в одном носке. Александр Станиславович поискал глазами второй носок. Нашел, усмехнулся. Гарик зажал его в кулаке. Видимо, в последний момент все-таки хотел раздеться. Улыбнулся. Сам не лучше. Полулежа в кресле, с запрокинутыми на журнальный столик ногами, он заснул в обнимку с недопитой бутылкой.

Была половина седьмого.

Тело ныло от неудобной позы, тело не хотело просыпаться. Оно очень обиделось за то, что с ним так плохо обошлись этой ночью, поэтому отказывалось подчиняться. Тело жаждало отдыха. Жаль, но отдых на сегодняшний день не предусматривался.

Кряхтя и постанывая, Александр Станиславович медленно, очень осторожно приподнялся и стал на ноги.

“Господи, твоя воля!”

Так напиваться он себе не позволял со студенческой поры. Вспомнил студенчество, вспомнил Полину. Сегодня похороны. И не одни. А сразу четверо. И все на его плечах. Тяжелый день. Как бы дожить до вечера? Наверное, надо попросить остаться Гарика еще на ночь. С ним легче переживать все, что обрушилось на него.

Поежился. Озяб? Нет, просто возвращение в реальность с новой силой повергло его в ужас всех происходящих событий.

Тут же всплыл в памяти совершенно нереальный, фантастический, пугающий и загоняющий в тупик рассказ Анны и Игоря. Понятно, если бы это исходило только от дочери, он бы, возможно, попытался ее успокоить, сочтя все россказни проявлением психического расстройства. Но Анна почти молчала, говорил в основном Игорь. И то, что он рассказал, было похлеще всего, что Александр Станиславович слышал от Ани.

Отдав распоряжение насчет завтрака, Александр Станиславович вернулся в комнату и громко сказал:

— Гарик! Просыпайся. С добрым утром.

Гарик заворочался на полу. Не открывая глаз, потянулся, зевнул и резко сел.

— Ой, — взялся за голову. — Какое непродуманное движение! Что же это я так с собой, любимым?

— Иди прими душ, станет легче. После душа позавтракаем.

— Черт, это же бриться надо — провел ладонью по щеке. — Что-то мне не в тягу.

— Не брейся.

— Да ладно, надо привыкать, — Гарик поднялся.

— Там, в ванной, в ящике найдешь запечатанный станок, там же и новые зубные щетки должны быть, остальное все на панели.

— А Анна уже встала?

— Не знаю. Наверное, еще спит. Сейчас гляну.

Анны не было. Она уехала к Андрею еще в шесть утра. После того, как улеглись страхи, ей стало совестно, что она не была у него три дня. Конечно, были уважительные причины, но это не оправдывало ее. И потом, ей было стыдно перед Андреем, что она смалодушничала и чуть не отравилась. Хотя теперь была уже совершенно уверена, что не без помощи Бориса приняла такое не свойственное ей решение. Она же по натуре боец, не в ее правилах так быстро сдаваться. Узнав у Ларисы Ивановны, когда мужчины легли спать, не заглядывая в комнату и ничего не объясняя отцу, она вызвала машину и отправилась в больницу.

У больницы Анну охватила легкая паника, которая переросла в беспокойство, когда она стала подниматься в отделение, где находился Андрей. Отметившись у дежурной, она буквально бегом бросилась в палату. Медсестра с удивлением посмотрела ей вслед, но замечание делать не стала. Ей было жаль Анну.

С Андреем все было в порядке. Вернее, все как обычно. Никаких изменений, ни хороших, ни плохих. Медсестра Надежда Тихоновна поднялась ей навстречу.

— Что так рано, Анечка?

— Переживала, — Анна подошла к Андрею, наклонилась и поцеловала в щеку. — Здравствуй, родной.

Повернулась к Надежде Тихоновне.

— Меня же не было столько дней.

— Я слышала, ты хотела…

— Нет, я не хотела, — Аня поняла, что собиралась сказать медсестра. — Вышло случайно. Не знаю. Не могу объяснить. Лучше скажите, как он?

— Все у него образуется. Ты потерпи еще немного. Как отец?

— Сегодня похороны Полины Викторовны. Это мама Андрея. Отец будет там.

Надежда Тихоновна в ужасе прикрыла рот рукой.

— Как, похороны? Господи Иисусе. Я же ее видела четыре дня назад.

— Несчастный случай. Взрыв газа, — особо не распространяясь, пояснила девушка.

— Ты после больницы туда поедешь?

— Нет, не поеду. Я лучше домой. Я устала. Мне нужно отдохнуть. У меня впереди много дел, — сухо ответила Аня.

— Какие у тебя дела? Похороны же.

— Всякие. Можете идти. Я побуду с Андрюшей.

Анна просто сидела рядом с кроватью и смотрела на Андрея. К концу подходила третья неделя с тех пор, как он находился в этой палате.

“Какое сегодня число?”

Анна бросила на стену, где висел большой календарь, быстрый взгляд. Уже двадцать второе декабря. Скоро Новый год. Анна вспомнила, как обсуждала с отцом свадьбу. Ведь совсем недавно было, а кажется, давно.

Так всегда происходит. Если наступает черная полоса, то она отчего-то совершенно беспощадно закрывает собой весь небосвод. И когда это происходит, то кажется, что это навсегда. Конечно, в глубине души, человек надеется, что все само собой разрешится, нужно только подождать. Но проходит время, и не решается ничего. Тогда начинаются лихорадочные метания из крайности в крайность, как правило, не приводящие ни к чему хорошему. Даже если удается стряхнуть с себя угнетающую тяжесть, тут же возникает новая сложность, проблема, и все начинается сызнова. И никому не приходит в голову просто сделать остановку, попытаться собраться с мыслями и понять, что все происходящее с нами — это наши же материализовавшиеся негативные мысли. Пришло время, — и они дали всходы. Можно в это не верить. Можно с этим спорить. Но все, что происходит с нами, в наших руках, и только. Проще всего быть фаталистом и верить в судьбу. Очень удобно думать, что наша жизнь уже давно кем-то распланирована и менять в ней что-либо — пустая затея. Главное, мозги особо напрягать не нужно — чему быть, того не миновать. Можно тихонько коптить небо и проклинать непутевую жизнь.

А Жизнь смотрит на нас и не поймет, в чем ее вина. Ведь у нее ни к кому, право, из нас нет предвзятого отношения. И разве при рождении нам всем не даются равные права и условия, не ставятся одинаковые задачи, не предлагаются однотипные решения?

Кто-то возразит: какие же это равные условия, если один родился в богатой семье, другой — в бедной, один способный, другой бездарь, один здоровый, другой от рождения калека. Спорить тут, конечно, нечего. Ведь каждому позволительно иметь свою точку зрения. Удобно в это кому-то верить? Пожалуйста, пусть верит! А может, все заключается в другом? Может, просто нами задачи не те решаются или цели не те ставятся? Неубедительно? Пожалуй, что не очень.

Но по-другому объяснить пока сложно. Разве что предположить, что кому-то очень выгодно, чтобы мы все так думали. Все были фаталистами.