Алексей Зверев - Современная американская новелла. 70—80-е годы: Сборник.

Пока Дональда нет, она переставляет мебель. А еще ходит в библиотеку и много думает. Конечно, она и раньше его любила, но видела в нем прежде всего главу семьи, кормильца, отца своего ребенка — вроде тех отцов, что приходят набить брюхо жареной рыбой по средам — в этот день за те же деньги ее можно есть сколько влезет. А что Дональд за человек, она и не старалась понять — не научили ее в чужую душу заглядывать. Когда дело касается нутра, никто не станет его разглядывать, как тряпье в универмаге, чтобы выяснить, нет ли брака. Дженет пытается объяснить это Маньяку, и тот говорит, что выглядит она лучше, даже огонек в глазах появился.

 — Так-то оно так, — отвечает Дженет, — только неужели это все, что вы можете сказать?

Она обожает ездить вместе с Родни в торговый центр, хоть он каждый раз что-нибудь выпрашивает. Заглядывая в парфюмерный отдел, Дженет не упускает случая опрыснуться выставленным на пробу одеколоном: «Шантильи», «Чарли» или любым другим покрепче. На этот раз она опробовала два или три флакона и выходит, благоухая как цветочная клумба.

 — От тебя воняет, — возмущается Родни, по-кроличьи сморщив нос.

 — А Берта пахнет вроде меня, только в тысячу раз хуже — такая она большая, — выпаливает Дженет. — Разве папа тебе не говорил?

 — Папа — посланец сатаны.

Этого он в церкви набрался: бабка с дедом его каждое воскресенье туда таскают. Дженет пытается его разубедить, но Родни все равно настроен скептически.

 — Он так чудно на меня смотрит, будто насквозь видит, — говорит малыш.

 — Вот-вот, — чуть не подскакивает Дженет — так ведь и ей казалось. — С ним такое произошло, что теперь он не умеет показать, как нас любит. Не все у него на месте, не хватает кое-чего.

 — Как у кота кастрированного?

 — Да, наверное.

Меткость его слов поражает Дженет. Ведь еще ребенок, а похоже, давным-давно раскусил отца. Картинки у него теперь спокойнее: деревья из тонких палочек, самолеты летят над самой землей. Этим утром он нарисовал высокую траву и чьи-то фигурки, притаившиеся в ней. Все стебли под углом, будто клонятся от легкого ветерка.

С получки Дженет покупает Родни подарок: маленький батут, разрекламированный по телевизору. Называется он «Мистер Прыг-Скок». Родни увлекся игрушкой и прыгает до посинения. Дженет тоже заразилась. Они вынесли батут на травку и забавляются по очереди. Она представляет, как однажды возвратится Дональд и увидит ее в воздухе с развевающимся матросским воротником. В один прекрасный день ехавший мимо сосед притормозил и крикнул: «Эй, смотри кишки не вытряхни». Дженет задумывается. Предостережение так ее напугало, что теперь она реже подходит к игрушке. Ночью ей снится кошмар, будто она прыгает на мягком мху, который вдруг превращается в упругую груду мертвых тел.

Тим О’Брайен

Вслед за Каччато

Скверная была пора. Билли Бой Уоткинс погиб, и Френчи Такер тоже. Билли Бой умер со страху прямо на поле боя, а Френчи Такеру пуля прошила шею. Лейтенанты Сидни Мартин и Уолтер Глизон подорвались на минах. Погибли и Педерсон, и Берни Линн. И Бафф тоже. Все они теперь были уже на том свете. Война шла своим чередом, и дождь был частью войны. От сырости в носках и ботинках заводилась плесень, носки гнили, а ступни делались белыми и размякали так, что кожу с них можно было соскоблить ногтем. Как-то среди ночи с криком вскочил Гнида Харрис — ему в язык впилась пиявка. Когда не лил дождь, над рисовыми полями низко и сонно стлался туман, и все вокруг сливалось в сплошную серую стену, и сама война была какой-то промозглой, гнилой и вязкой. Сменивший лейтенанта Мартина лейтенант Корсон подцепил дизентерию. Сигнальные ракеты не загорались. Снаряжение ржавело, окопы за ночь заливало водой вперемешку с грязью. А утром — новая деревушка, и война шла своим чередом. В начале сентября какую-то заразу подхватил Воут. Хвастал перед Оскаром Джонсоном остро заточенным лезвием своего штыка, да и провел им по руке, срезал кусочек размякшей кожи. «Не хуже „жиллета“», — довольно ухмыльнулся он. И крови-то никакой не было, а через несколько дней инфекция проникла вглубь, рука вздулась и пожелтела. За Воутом прислали «хьюи». Вертолет отвесно пошел на посадку, цепляясь лопастями за твердый, словно гранитный, воздух, и унес Воута, снова взмыв вверх в сыром вихре. Обратно на войну Воут уже не вернулся. От него потом пришло письмо про то, что в Японии очень загрязненный воздух и полно клопов. Однако на вложенной фотокарточке вид у Воута был вполне довольный: сидит себе с двумя смазливыми медсестричками, а между колен зажата бутылка с длинным горлышком. Как громом поразило всех известие, что ему оттяпали руку. Вскоре после этого Бен Найстром прострелил себе стопу, зато остался жив, писем от него не было. Обо всем этом и болтали постоянно. И еще про дождь. Оскар любил говорить, что эта погода напоминает ему Детройт в мае. «Не именно дождь, — добавлял он, — а мрак и темень. Самая погодка стянуть чего или бабе юбку задрать. Лично я грабил и насильничал почти исключительно в такую погоду». Тогда кто-нибудь бурчал: вот, мол, черномазый, а врет как по писаному.

Такая была шутка. Шутили не только над Оскаром. Много смеху было и из-за Билли Боя Уоткинса — как отдал он концы от страха прямо на поле брани. И из-за лейтенантовой дизентерии. И над багровыми чирьями Пола Берлина тоже потешались. Доставалось и Каччато, который, как говорил Гнида, был глуп, как пуля, или, по определению Гарольда Мэрфи, туп, как рыбье дерьмо.

Но в конце октября, в сезон дождей, Каччато исчез.

 — Удрал, — доложил Док Перет. — Смылся в неизвестном направлении.

Лейтенант словно бы и не слышал. Да и какой из него лейтенант — стар слишком. Прожилки на носу и на щеках у него полопались от пьянства. В свое время он был капитаном, даже майора ждал, но его погубили виски и четырнадцать тусклых лет между Кореей и Вьетнамом. И сейчас он был просто старый лейтенант, больной дизентерией. Он лежал в пагоде на спине, раздетый до зеленых трусов и носков.

 — Каччато. Сбежал, — повторил Док Перет. — Смылся. Убыл.

Лейтенант лежал без движения. Обеими руками он держался за живот, словно пытаясь загнать болезнь глубже.

 — Отправился в Париж, — сказал Док. — Так он сказал Полу Берлину, Пол Берлин — мне, а я вам докладываю. Ушел. Собрался и ушел.

 — Пари, — тихо произнес лейтенант на французский манер. — Значит, во Францию, в веселый Пари?

 — Да, сэр. Именно так. Так он Полу Берлину сказал, так и я вам докладываю. Вам бы укрыться, сэр.

Лейтенант вздохнул. Тяжело дыша, он сел, спустил ноги на пол и застыл над горелкой «Стерно». Он зажег ее, подержал у огня ладони и, нагнувшись, вдохнул жар пламени. Снаружи не переставал дождь.

 — Париж, — слабым голосом повторил он. — Значит, Каччато отправился в веселый Париж? Так, что ли?

 — Так он сказал, сэр. Я просто передаю, что он сказал Полу Берлину. Серьезно, вам бы укрыться.

 — Пол Берлин, это который?

 — Да вот он. Вот Пол Берлин.

Лейтенант поднял голову. Его ярко-голубые глаза казались чужими на бледном лице.

 — Ты Пол Берлин?

 — Так точно, сэр, — ответил Пол Берлин, изображая улыбку.

 — Черт, я думал, ты — Воут.

 — Воут — это который порезался, сэр.

 — А мне казалось, это ты порезался. Ну и как тебе все это нравится?

 — Нормально, сэр.

Лейтенант вздохнул и тоскливо покачал головой. Он поднял ботинок и стал сушить над огнем. Позади него в полутьме восседал, скрестив ноги, круглолицый Будда, благодушно улыбаясь с высоты. В пагоде было холодно. За месяц непрерывных дождей она насквозь отсырела, в ней стоял запах мокрого песчаника, глины и старых благовоний. Внутренность пагоды представляла собой небольшое квадратное помещение с низким потолком, как в доте. Здесь приходилось сильно наклонять голову или подгибать колени. Когда-то тут был, наверное, красивый храм, выложенный цветной плиткой и аккуратно выкрашенный, чистенький, у ног Будды в подсвечниках горели свечи. Теперь же это была грязная развалина. Окна заложены мешками с песком. У выщербленного ступенчатого возвышения, на котором помещался Будда, валялись черепки битой посуды. У самого Будды не хватало правой руки, а его жирный живот был изрешечен шрапнелью. Только улыбка оставалась прежней. Наклонив голову, он словно прислушивался к долгому лей-тенантову вздоху.

 — Значит, сбежал Каччато, так?

 — Вот именно, — ответил Док Перет. — Вы меня поняли.

Пол Берлин ухмыльнулся и кивнул.

 — В веселый город Париж, — произнес лейтенант. — Наш Каччато отправился в веселый город Париж, что во Франции. — Хмыкнув, он покачал головой. — Дождь не кончился?

 — Черта лысого он кончится, сэр.

 — Вы когда-нибудь видели такой дождь? Вообще в жизни?

 — Нет, сэр, — ответил Пол Берлин.