Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Я обнял свою мать. — Que Dios me lo cuide[36], — прошептала она. Она перекрестила меня.

Сьюзи и Джина ещё раз обняли меня. В их глазах было так много надежды и любви. Я возьму их надежду с собой. Прямо в Париж.

Кассандра посмотрела мне в глаза. — Больше ничего не нужно говорить, кроме как я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказал я.

Когда мы отъезжали, я спросил Сэма: — Где бы мы были без женщин?

— В аду, — ответил Сэм, — вот где бы мы были.

В аэропорту Сэм помог мне с багажом. У меня был чемодан и рюкзак. Он протянул мне конверт. — Вот вся необходимая информация. — Конечно, по дороге в аэропорт он дважды проверил маршрут. И он сказал мне как минимум три раза, что Данте знает, где и когда мы должны встретиться. А я всё время напоминал ему, что именно я назначил время и место, и я вряд ли забуду. Он волновался больше, чем я.

Он обнял меня. — И передай привет Данте. И, Ари, что бы ни случилось, всё будет хорошо.

Я думал, что немного испугаюсь во время своего первого полёта — но я был скорее взволнован, чем напуган. У меня было место у окна, и когда самолёт взлетел, у меня возникло неприятное чувство внизу живота — и мимолетный момент страха. А потом спокойствие летних облаков подарило мне ощущение умиротворения. Весь полёт я смотрел в окно. Должно быть, я был очень погружён в то, что видел, потому что казалось, что мы приземлились сразу после взлёта.

Мне было несложно найти выход на мой рейс в Париж. Я становился всё более и более взволнованным. Я имею в виду, как маленький ребёнок. У меня была небольшая стыковка, и вскоре я уже отдавал свой паспорт и билет, садясь в самолёт.

У меня было место у прохода, что было идеально. Думаю, я чувствовал, что сидеть у окна и смотреть на темноту может быть немного страшно. Я наблюдал, как садились пассажиры, некоторые смеялись, некоторые нервничали. Некоторые говорили по-английски, некоторые по-французски. Вскоре после взлёта нам подали ужин. Мне принесли миниатюрную бутылочку вина к ужину. Я съел курицу и пасту, но не почувствовал вкуса. Вино я выпил.

Я был беспокойный и думал обо всём, и превращал себя в нервного человека. Я решил последовать совету матери и принять таблетку, которая, по её словам, поможет мне уснуть. И следующее, что я помню, — это то, как женщина рядом со мной будила меня. — Мы сейчас будем садиться, — сказала она.

Я почувствовал, как бьётся моё собственное сердце.

Париж. Я был в Париже.

Многие люди выглядели раздражёнными, проходя таможню, но, должно быть, они были опытными путешественниками. А мне прохождение таможни показалось интересным. Было так много людей, и аэропорт был огромный. И я чувствовал себя таким маленьким — но почему-то совсем не боялся. Но, Боже, я был бодр. Я имею в виду, я был очень бодр и любопытен ко всему, что видел. Париж. Я был в Париже. Мне было несложно понять, что и куда делать. Я просто шёл за всеми. Однажды я запутался, но женщина, которая сидела рядом со мной в самолёте, заметила выражение растерянности на моём лице. — Сюда, — сказала она. У неё был приятный французский акцент.

После того, как я прошёл таможню, я вышел в зону встречи пассажиров. Там был пожилой джентльмен, держащий табличку с моим именем. — Я Ари, — сказал я.

— Я Джеральд. Добро пожаловать в Париж.

Джеральд выглядел как видный, обеспеченный пожилой джентльмен с глазами и улыбкой гораздо более молодого человека. Он был общительным и дружелюбным, и я был рад этому, потому что он заставил меня чувствовать себя спокойно. Джеральд провёл со мной тренировочную поездку в Лувр и обратно, чтобы я не заблудился. Но метро было несложно освоить. Совсем несложно. Я не чувствовал себя таким дезориентированным, как думал. Джеральд сказал, что я прирождённый. Он повёл меня в хорошее кафе на обед. Он заказал вино. Я сказал ему, что я ещё не достиг возраста, когда можно пить алкоголь.

— Американская чепуха. Американцы могут быть такими нелепыми. Я не скучаю по своей стране. Ни капли.

Было приятно выпить бокал вина в кафе на открытом воздухе. Все были такие живые. «Взрослые» — подходящее слово. — Как вы оказались в Париже, Джеральд?

— Я очень рано вышел на пенсию. Я из обеспеченной семьи. Я хлебнул горя — но всегда страдал в комфорте. — Он рассмеялся над собой. — Я приехал в Париж и остался на несколько месяцев. Я встретил мужчину. Он стал моим любовником. А потом он бросил меня ради другого мужчины. Ещё одного американца, если уж на то пошло. В довершение всего, он был почти моего возраста. Не то чтобы я сильно из-за этого переживал. Не думаю, что я сильно его любил. Он был отнюдь не моим интеллектуальным равным. И это, кстати, никак не связано с возрастом.

— Так что, после того, как мой роман закончился, я остался. Моя настоящая любовь — это город. Теперь это мой дом. Как-то с того момента, как я сюда приехал, это почувствовалось как дом.

— Вы никогда не скучаете по Америке?

— Нет. Иногда я скучаю по преподавательской работе. Я скучаю по общению с молодыми, амбициозными и блестящими умами. Как у Сэма. Я руководил его диссертацией. У него была страсть к поэзии. Ах да, и он был добрым. Самый добрый человек, которого я когда-либо встречал. Он и его чудесная жена, Соледад. Они были такими живыми, и я думаю, что половина их преподавателей им завидовала. Сэм был одним из моих любимых учеников. Я знаю, что мы не должны выделять любимчиков, но мы всего лишь люди. Я встретил Данте, когда он впервые приехал в Париж. Он так похож на них обоих. Талантливый.

Я кивнул.

— Я понимаю, что ты на задании.

— Да.

— Любовь в твоём возрасте — это редкость. Ты слишком молод, чтобы понимать, что чувствуешь. И слишком молод, чтобы понимать, что делаешь. Но это всё к лучшему. Любовь в любом возрасте — это редкость. Она не становится легче, когда ты становишься старше. Никто не знает, что он делает, когда дело доходит до любви.

Это заставило меня захотеть улыбнуться. Он спросил меня о моих родителях. Я рассказал ему, что недавно потерял отца. Мы долго говорили. Мне очень понравился Джеральд. Он был интересным, он умел поддерживать беседу и слушать, и в нём было что-то очень подлинное. После этого мы пошли гулять. И я понял, почему Джеральд любил Париж. Здесь были широкие бульвары, высаженные деревьями, и тротуары, переполненные людьми, сидящими, пьющими кофе и разговаривающими друг с другом или просто думающими в одиночестве.

Город любви. «Любовь» — такое странное слово. Вы действительно не найдёте её определения ни в одном словаре.

— Есть ли какое-нибудь место, куда бы ты хотел пойти? Я уверен, что есть много вещей, которые ты хотел бы увидеть. Нет ничего постыдного в том, чтобы вести себя как турист, когда ты впервые приезжаешь в Париж.

— Первый раз может оказаться последним.

— Ерунда. Ты когда-нибудь вернёшься.

— Я здесь сейчас — вот что важно.

Джеральд похлопал меня по спине. — Это достойно восхищения — проехать так далеко. Он должен… — Он остановился. — Я хотел сказать, что Данте должен быть очень достойным молодым человеком. Но, возможно, это ты достойный восхищения.

— Возможно, мы оба достойны восхищения, но я думаю, что я родился с дурацким сердцем.

— Какое прекрасное и трогательное замечание.

Это смутило меня. Он заметил это и сменил тему. — Мы просто можем погулять. Париж — это город, который познаётся, прогуливаясь по его улицам.

— Я хотел бы увидеть Эйфелеву башню. Возможно ли это?

— Конечно. Вот сюда.

Прогуливаясь по улицам незнакомого города, я чувствовал себя картографом.

Когда мы вышли из метро и направились к Эйфелевой башне, я указал вперёд.

Я увидел море людей в парке — и большинство из них держали плакаты. Вдалеке виднелась Эйфелева башня. Я никогда раньше ничего подобного не видел. — Что происходит, Джеральд?