Цянь Чжуншу - Осажденная крепость

Фан расхохотался:

— Я понимаю, Ваны, конечно, достойны жалости: брак их недолговечен — они вскорости разведутся, если только Ван не умрет еще раньше. А тебя-то за что жалеть? Деньги у тебя есть, работой ты доволен, а что семьей не обзавелся — сам виноват. Ведь помимо госпожи Ван была еще Фань И. — Тут Чжао, уже раскрасневшийся от выпитого, сверкнул глазами. — Ну, хорошо, хорошо, не буду продолжать. Меня можно пожалеть за то, что лишился работы, Сунь — за то, что ошиблась в выборе жениха. Так, что ли?

— Да нет же! Как ты не понимаешь!

— Так объясни!

— Не стану.

— По-моему, у тебя завелась подружка.

— С чего это ты взял?

— А с того, что ты начал разговаривать, как кокетливая девица. Тут явно сказывается чье-то постороннее влияние.

— Ах, негодник! Так и быть, объясню. Говорил я тебе, что Сунь — девушка себе на уме? Так вот, мне кажется, она приложила большие усилия, чтобы привести ваше дело к благополучному финалу. (Тут Фан почувствовал, что его мысли, все еще как бы дремавшие после утомительного перелета, вдруг обрели четкость.) Впрочем, что это я говорю? Совсем опьянел, забыл, что ты уже не тот, что прежде. Теперь друзья должны помнить, что тебя отделила от них черта, — и он провел ножом линию в воздухе.

— Послушать тебя, так женитьба это что-то ужасное, после нее все от нас отступятся!

— Нет, это вы отступитесь от друзей и близких! Но хватит об этом, расскажи лучше, что ты собираешься делать после каникул.

— Искать работу…

Чжао заговорил о том, что ситуация в мире обостряется, в Европе вот-вот вспыхнет война, и Япония, как держава оси Берлин — Токио, рано или поздно втянется в мировой конфликт. Тогда ни Гонконг, ни иностранные концессии в Шанхае и Тяньцзине уже не будут в безопасности, поэтому он и решил перевезти мать в Чунцин.

— Тебе, Хунцзянь, наверное, придется задержаться в Шанхае. Как ты смотришь на то, чтобы поработать несколько месяцев в моем агентстве печати? Платят немного, зато не возражают против совместительства.

Фан поблагодарил от всей души, а на вопрос Чжао, достаточно ли у него денег, ответил, что не уверен — свадьба может потребовать больших расходов. Тогда Чжао предложил ему взаймы.

— Но ведь долги надо возвращать.

— В таком случае возьми деньги в качестве свадебного подарка.

Энергичные протесты Фана не помогли. Чжао заявил:

— Не отказывайся, а то я сам женюсь, и уже тогда даже одолжить тебе, наверное, не смогу.

Глаза Фана увлажнились, и он тут же подумал о себе самом с укором: сколько Синьмэй сделал для него хорошего, так почему же он готов расплакаться именно из-за этих несчастных денег? Зная, что приятель не любит изъявлений благодарности, он сказал:

— Так ты тоже собираешься жениться? Давай выкладывай все начистоту.

Синьмэй ничего не ответил. Он велел бою принести с вешалки свой пиджак, достал бумажник, долго там рылся, как будто искал редкий самоцвет, и наконец извлек фотокарточку девушки с блестящими глазами и серьезным выражением лица.

— Хороша, хороша! Кто она? — закричал Хунцзянь.

Чжао внимательно посмотрел на карточку и усмехнулся:

— Ты не слишком восхищайся, а то я буду ревновать. Между нами уже было одно недоразумение. Вполне достаточно вежливо похвалить подругу приятеля, незачем изображать восторг.

— Ну, поехал! Лучше ответь, кто она.

— Дочь одного сычуаньского приятеля моего покойного отца. Я поначалу остановился в его доме.

— Значит, дети скрепляют браком дружбу отцов? Отлично, наши дети тоже… — Тут он вспомнил о возможных причинах недомогания Сунь и решил, что затронул скользкую тему. — Гм, мне показалось, что она совсем молода. Наверное, еще учится?

— Большинство девушек идут на гуманитарные факультеты, а ее потянуло на модную специальность — электротехнику. Корпела дни и ночи, а привезла домой хвосты по двум предметам и осталась на второй год. Сменить специальность не хочет из гордости, решила, что лучше уж совсем бросит учебу и выйдет за меня. Ха, смешная девчонка! Но я признателен педагогам, которые срезали ее. Мне уже вряд ли доведется преподавать, а тебе я советую построже экзаменовать студенток — этим ты поспособствуешь созданию многих счастливых пар.

— Теперь понятно, зачем ты вызвал сюда свою матушку, — засмеялся Хунцзянь, а Чжао, спрятав фотографию, взглянул на часы и воскликнул:

— Плохо дело, опаздываем! Сунь будет недовольна. Хочешь, отведу тебя к ней и возьму всю вину на себя?

Он быстро расплатился. За время ужина предвечерние сумерки сменились ночной тьмой. Но это была мягкая, полупрозрачная ночь, какие случаются в тропиках в хорошую погоду; не будь вокруг большого города, живущего по одному ему известным законам, можно было бы тут же, на месте, разыграть шекспировский «Сон в летнюю ночь».

— В такие ясные ночи японцы обычно совершают воздушные налеты на Чунцин. Если мать узнает об этом, она, пожалуй, откажется ехать туда. Надо будет послушать радио.

Ублаготворенный Хунцзянь возвращался домой пешком — он не умел говорить на гуандунском наречии и боялся, что рикша поймет его неправильно. Беседа с Синьмэем настроила его на самые разные размышления. Он думал, к примеру, о том, что когда человеку везет в жизни, как сейчас Синьмэю, он становится оживленным и интересным собеседником. Он же, Хунцзянь, постоянно терпит неудачи, но, не любя выслушивать чужие жалобы, сам старается поменьше жаловаться, а потому следил сегодня за каждым своим словом и чувствовал себя, как собака в наморднике… Война, по словам Чжао, будет разрастаться, а он принимает на себя заботы о семье, к тому же если приятель правильно угадал причину недомогания Сунь… Тут Фану стало неловко, и он начал думать о другом.

Видно, Синьмэю действительно нравится эта девушка, но вряд ли он влюблен без памяти, иначе не говорил бы о ней с таким юмором. Что, если он относится к невесте так же, как Фан к своей Сунь? Значит, для брака вовсе не нужно великой любви, достаточно того, что молодые люди не противны друг другу. Может быть, это от слишком большой разницы в возрасте? Но ведь с Тан Сяофу у него было иначе. Что же, значит, он израсходовал на Тан всю силу своих чувств. Вспомнив себя в то время, он даже напугался — так не хотелось, чтобы снова повторилась когда-нибудь нервотрепка, лишающая человека сна, аппетита, интереса к работе, ни на минуту не оставляющая в покое. Но в ней, конечно, была своя радость… Фан вздохнул: за этот год он явно постарел душой, а сильная страсть — это недуг людей сильных духом, как апоплексический удар — удел людей тучных, полнокровных. Может статься, лет через десять — двадцать, когда его жизнь уже пойдет под уклон, он страстно влюбится еще раз. Когда старики влюбляются, их невозможно спасти, как загоревшийся старый деревянный дом. Нынешнее спокойное и ровное, не обременяющее душу чувство, пожалуй, лучше — во всяком случае, удобнее, — чем всякое другое. И верно, есть смысл поскорее покончить с брачными формальностями. Чжао утверждает, будто Сунь «приложила большие усилия». И прекрасно: значит, она сочла Фана достойным этих усилий, поэтому он должен относиться к ней еще лучше. А он бросил ее одну в номере! Он ускорил шаги и по дороге купил ей личжи и драконов глаз[141].

Когда Фан вошел в номер, лампа в нем не горела, лишь из коридора проникало немного света. Полагая, что Жоуцзя уснула, он на цыпочках направился к столу, чтобы положить фрукты, но по дороге опрокинул стул, ушибив при этом колено. «Какой болван оставил его посреди комнаты!» — выругался он шепотом, забыв, что этим «болваном» был он сам.

Он подумал, что грохот разбудил Жоуцзя, но она не спала. После его ухода с Чжао недомогание и одиночество долго не давали ей покоя. Чувство обиды росло, как проценты на деньги, занятые у ростовщика. И Сунь уже с нетерпением ждала его прихода, чтобы расквитаться, слышала, как он открывал дверь, но не хотела заговорить первой. Падение стула чуть было не заставило ее рассмеяться и подобреть, но она поборола эту слабость. Теперь у нее было две возможности: или сказать, что она глаза проглядела, дожидаясь его возвращения, или пожаловаться, что он спугнул ее с большим трудом пришедший сон. Пока она думала, какой из вариантов прозвучит весомее, Фан, обеспокоенный ее неподвижностью, включил свет. Сунь уже больше часа лежала в темноте, и теперь свет ослепил ее. Она повернулась спиной к лампе и протяжно вздохнула. Фан успокоился, снял с себя мокрую от пота шелковую рубашку и промолвил с заботой в голосе:

— Извини, что разбудил. Хорошо спала? Тошнить перестало?

— Я едва-едва заснула, а ты устроил такой грохот. Сам оставил стул на проходе, а кого-то ругаешь!

Она говорила, лежа лицом к стене. Фан не расслышал и переспросил. Она перевернулась в постели:

— Я смертельно устала, громче говорить не в состоянии. Неужели тебе нисколько не жаль меня? (На самом деле она уже повысила голос на целый тон.) Ты как сидел на этом стуле посреди комнаты, так там его и оставил. Ну как же, Синьмэй явился за тобой, будто владыка ада прислал его по твою душу. Ты и помчался за ним, забыв обо всем на свете.