А Чэн - Современная новелла Китая

— Чего стал? — крикнул Чжан.

— Пойду к своим, попрощаюсь.

— Нельзя!

— А я пойду!

— Нельзя!

— Пусть сходит простится, — вступился Ван У за Гуцзесе.

— Ах ты тип!.. — вскинулся Чжан и грязно выругался. — Поменьше бы играл в гуманизм. Ведь в марксизме ты ни бум-бум. А разглагольствуешь! С каких позиций?

— С каких же? Скажи! — рассердился Ван У.

— Ты и он…

— А что плохого он сделал?

— Дурак ты безмозглый. Классовой борьбы не понимаешь! Ведь этот охотник, можно сказать, живая карта данного пограничного района, знает несколько языков и подозревается в шпионаже. Говоря по правде, все они тут на сторону глядят. Так-то вот! Есть классовая борьба, есть борьба национальная. Нашел бы себе учителя, поклонился, пусть поучил бы тебя годика три… А то придумали «мирное сосуществование»! Ладно, пошли!

— Все это глупости! Смотрите, как бы эта ваша национальная борьба не превратилась в борьбу против наций. А диктатура масс в диктатуру против масс, — парировал Ван У, покраснев от волнения.

— Смелый ты парень. Ну-ка повтори, что сказал! Как раз угодишь в контрреволюционеры! — заорал Чжан Сишэн.

— Я знал, что ты считаешь меня контрреволюционером. Но пойми: такие, как ты, губят национальное единство, вы похлеще гоминьдановцев, которые всячески притесняли нацменьшинства. — Ван У говорил тихо, но очень четко.

— Погоди, мы с тобой еще побеседуем, — вскипел Чжан.

— Разрешите мне сходить домой! — Гуцзесе в ярости сжимал кулаки.

— Иди! — решительно заявил Ван У.

— Не имеешь права! — взревел Чжан Сишэн.

— Как хочешь! Тогда я не сделаю больше и шага. Сам ищи дорогу и выбирайся отсюда.

Чжан Сишэн уставился на Ван У и орал во все горло:

— Ты что, рехнулся! Эх, принял я осла за лошадь! Ладно! Пусть катится! Но если сбежит, я рассчитаюсь с тобой.

— Иди! Попрощайся со своими! — торопил Ван У.

Гуцзесе кивком головы поблагодарил, но с места не двинулся.

— Не пойду с этой пакостью… — Он поднял руки в наручниках. — Не хочу, чтобы близкие видели.

Чжан Сишэн едва не подскочил:

— Сбежать вздумал, да? За границу?

— Ты что несешь? — Гуцзесе вышел из себя. В глазах его горел недобрый огонек.

— Сними наручники! — сказал Ван У.

— Вы, я вижу, спелись! Ладно, с него сниму, а кому-то надену. — Взгляд Чжана не предвещал ничего хорошего, он держался за пистолет.

— Пожалуйста. — Ван У протянул руки.

И Чжан надел на него наручники.

— Теперь успокоился? — презрительно произнес Ван У.

Гуцзесе взял руки Ван У в свои и крепко пожал, молча глядя ему в глаза. На Чжана Сишэна ему было противно смотреть, словно на ворона, пожиравшего падаль.

Навстречу ему выбежал из юрты сынишка.

— Папа!

— Пришел наконец, а мы так волновались! Уж очень долго тебя не было. — Айя ласково и беспокойно на него смотрела.

— О! Гуцзесе. Ты и в самом деле смелый. Один пошел на медведицу. А мне ничего не сказал. Как дела? — расспрашивал дядюшка Божэму.

— Я уложил ее спать, другого выхода не было.

— В самом деле? Молодец! Я сказал Айе, что принесу мяса, а она пусть присмотрит за оленями. Жаль, что нас так мало, а то собрались бы, посидели, выпили немножко по такому случаю…

— Дядюшка! Я должен уйти, — тихо произнес Гуцзесе.

— Уйти? — в один голос воскликнули Айя и Божэму.

— Да, я должен идти «учиться».

— Ты, как петух, залетел, помахал крыльями и опять на сторону, — сказал Божэму.

— А нельзя не идти? — помрачнев, спросила Айя.

Гуцзесе покачал головой, не смея взглянуть ей в глаза.

— Папа, можно я тоже пойду с тобой учиться?

— Нет, сынок. Вот вырастешь, папа научит тебя ходить на медведя.

Айя вынесла одежду из оленьей кожи.

— Надень эту, она крепкая, а то твоя совсем истрепалась.

Он накинул новую одежду на плечи, не снимая старой, чтобы жена не увидела раны. Выпил чаю, взял две лепешки и вышел из юрты.

Охотник подошел к привязанной к дереву Вэньцзи, своей любимице. Та завертела головой и завиляла хвостом от радости, встала на задние лапы, норовя прыгнуть на него. Он дал собаке лепешку, погладил по голове, ему так много хотелось ей сказать.

С безысходной тоской покидал он родной дом. Шел медленно, тяжело ступая. И долго еще слышал жалобный лай. Вэньцзи готова была пойти с хозяином хоть на край света, чтобы выполнить свой собачий долг, и изо всех сил старалась разорвать веревку.

«Не хочу я, чтобы ты терпела выпавшие на мою долю страдания. Я тут родился, вырос, стал человеком, я люблю эту землю и непременно вернусь». Он оглянулся. Божэму, Айя и сынишка махали ему рукой. На душе стало еще тяжелее. В листве шумел ветер и пел свою грустную песню. Над деревьями низко нависли тучи.

— Будет дождь. Захватил бы накидку, — крикнул Божэму вслед Гуцзесе.

Величественный и таинственный стоял лес. Ветер разгулялся вовсю. В его завываниях чудились то крики, то стоны, то рев и ржание мчавшегося по лесу табуна диких коней.

— Ничего. Скоро прояснится! — ответил Гуцзесе.

— Папа, когда приедешь, привези мне ружье! — донесся до него голос сына.

— Хорошо, сынок, привезу! — Он вытер слезы.

В последний раз охотник окинул взглядом стоянку. Божэму и Маньди все еще ему махали. Айя, пригнувшись, входила в юрту. Видимо, чтобы украдкой поплакать.

Он вышел на дорогу. И тут вспомнил, что его дожидается отвратительный Чжан Сишэн. Разъяренный, как раненый тигр. И друг, на которого надели наручники, с чуть-чуть знакомым лицом. Настоящий друг, все равно что родной брат.

И он пошел навстречу беснующемуся ветру…

ФЭН ЦЗИЦАЙ

БАРКАРОЛА

© Перевод В. Сорокин

Фэн Цзицай родился в 1942 году в Тяньцзине. До того, как в 1978 году опубликовал свой первый роман «Кулак во имя справедливости» (совместно с историком Ли Динсином), профессионально занимался живописью, а еще раньше был игроком сборной по баскетболу, преподавателем в художественном вузе, рабочим, коммивояжером. Начиная с 1979 года неоднократно публиковал рассказы, повести, публицистику, пьесы и критические статьи. В их числе «Резная трубка» и «Крик», получившие премии соответственно на Всекитайском конкурсе лучших рассказов 1979 года и первом Всекитайском конкурсе повестей и рассказов.

В 1987 году издательство «Радуга» выпустило в русском переводе «Повести и рассказы» Фэн Цзицая.

В ту пору мы, мальчишки, каждый день в один и тот же час собирались на берегу моря. Мрачные, не заговаривая друг с другом и даже не здороваясь, мы становились по своим местам и начинали толкать севшую на мель джонку. За двадцать с лишним дней мы продвинули ее всего на два метра. Нос джонки был задран кверху, словно она вытянула шею и всматривалась в морскую даль, корма же глубоко сидела в мокром песке и жалобно стонала. За ней тянулась прорытая нашими усилиями глубокая борозда. На дне лодки колыхалась вчерашняя вода, а в ней отражались, облака и лившийся с неба свет. С палубы свисала высохшая и изменившая цвет морская трава, похожая на толстые и длинные колосья. А еще были накрепко присосавшиеся к бортам моллюски — казалось, покинув лодку, они погибнут. Острые, словно лезвие ножа, створки их раковин больно, до крови резали нам руки. Но никто не хныкал: по-прежнему согнувшись под большим углом, изо всех сил давя на борта, мы неотрывно глядели вперед, в сторону моря. Наконец в один из дней начался прилив. Волны шли со страшным гулом, они вырвали лодку из песчаного плена и увели с собой. Стоя по пояс в воде, мы провожали взглядом бешено прыгавшую на волнах и удалившуюся лодку; мы не кричали, не выражали восторга — мы плакали… Эта картина, это ощущение живут во мне уже тридцать лет, но я до сих пор не понимаю, зачем мы толкали джонку, о чем плакали.

Я познакомился с тобой совсем случайно.

Случаев могут быть тысячи, этот — один-единственный. Если бы произошла любая другая случайность, я на всю жизнь остался бы без тебя. Потому-то я думаю и говорю, что для судьбы случайность предстает как необходимость. С кем еще мог произойти такой случай? Как определила судьба, лишь с тобой и со мной.

Только скука погнала меня в тот день к такому же скучающему другу-художнику: пусть две одинокие души найдут Друг в друге поддержку. И как раз тогда депрессия у него обострилась настолько, что пришлось отправить его в больницу. Я застал друга у двери дома — опоздай я на несколько секунд, и ничего не произошло бы. Он сказал, что отправляется в небесное царство устраивать свою выставку, оттолкнул меня и пошел, но тут же вернулся и заявил, что я должен помочь одной женщине. Ничего не объясняя, он очень четко произнес адрес и имя женщины, опять оттолкнул меня и ушел, снова вернулся и повторял адрес и имя до тех пор, пока его не увели и уговорами, и силой. Если разуверившийся во всем мире человек не может забыть о своем последнем долге, этот долг становится священным. Поэтому я пошел к тебе домой.