Одри Ниффенеггер - Соразмерный образ мой

«Даже не верится: без сучка, без задоринки. Я-то всегда представлял себе эту авантюру — похищение тел — необычайно трудоемким делом. Правда, мне не пришлось копать. В прежние времена гробокопатели таскали с собой потайные фонари, лопаты и много чего другого». Роберт едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Или не начать посвистывать. «Я не в себе. Вернусь домой — надо будет выпить». Он свернул на Египетскую аллею. Во мраке он мог лишь чувствовать, как тело Валентины раскачивается в такт его шагам. Он замедлил ход, еще крепче прижав ее к груди.

Дойдя до Ливанского круга, он стал подниматься по ступеням. Наверху ему почудились чьи-то вздохи. Он замер, затаил дыхание, но больше ничего не услышал.

Наконец он оказался в Катакомбах. Подойдя к зеленой двери, он легонько толкнул ее от себя. На заднем дворике было пусто. У Мартина в кабинете по-прежнему горел свет — будто время остановилось, будто ровным счетом ничего не произошло. Окна в спальне близнецов были освещены; шторы задернуты. Роберт вошел во двор, запер дверь и побежал по мху. Очень скоро он был у себя. С него капал пот.

«Что же я творю?» Положив Валентину на кухонный стол, он вытащил из холодильника бутылку водки. Собрался хлебнуть прямо из горла, но помедлил, взял с полки стакан, плеснул в него щедрую порцию и выпил залпом — на пару со своим отражением в окне. Позади себя он видел очертания спеленутого тела Валентины, напоминавшего мумию, выставленную в музее. Налив себе еще водки, он выпил половину. И только потом запер дверь черного хода.

«Давай же, милая».

Роберт осторожно перенес Валентину на свою постель. Вначале он положил ее поперек кровати: теперь она лежала параллельно изголовью, а ноги свисали через бортик. Развернув плащ, он тут же, в спальне, бросил его на стул. Казалось, ее маленькие черные туфельки, вместо того чтобы держаться на ступнях, сами парят над полом. Роберт нахмурился. Так нехорошо. Он нежно взял ее на руки и уложил, как спящую. Затем расправил на ней платье, удобно распрямил ее руки вдоль тела, помассировал пальцы. Голова Валентины болталась на подушке из стороны в сторону, словно маячила на лишенной позвонков шее. Примерившись, Роберт обеими руками повернул ей голову в удобное положение, чтобы не казалось, будто у нее сломана шея. Пригладил ей брови.

В квартире было холодно — этим летом каждая июньская ночь оказывалась холодной. Утром он заставил спальню цветами. В магазине его охватили сомнения: лилии или розы? Он остановился на розовых розах, потому что от запаха лилий его всегда мутило, и еще потому, что Валентина однажды довольно мечтательно отозвалась именно о розовых розах. Сейчас розы были везде — в вазах, в старых жестяных банках, в цветочных горшках, заимствованных сто лет назад у Элспет. Розы стояли по обеим сторонам кровати, на подоконниках, на кожухах, скрывающих батареи отопления. Цветы были того же оттенка, что розовые балетные пуанты — а может, розовые старушечьи пеньюары. В прохладе спальни они будто бы дрожали, не распуская лепестков, не источая аромата. В Хэкни, у продавщицы уличного киоска, Роберт накупил целый пакет свечей. На каждой было изображение какого-нибудь святого. Продавщица объяснила: нужно задумать желание, помолиться и дать свечам догореть до конца — тогда любое желание исполнится. Роберт надеялся, что это правда. Зажженные свечи перемежались с букетами роз.

Присев на кровать рядом с Валентиной, Роберт стал ее разглядывать. Его поразило ее совершенство. Он попытался вспомнить, что говорила Валентина про оживление Котенка. Под глазами Валентины пролегли темные круги; хотя на теле проступили голубоватые и отчетливо-красные пятна, она не походила на трупы, которые можно увидеть в учебных анатомичках и полицейских моргах, — раздутые, сочащиеся влагой, бесцветные и зловонные. Те трупы были отмечены изменчивостью: они стремились как можно скорее превратиться в неразличимую субстанцию, чтобы ничем не походить на людей. Валентина же в общих чертах оставалась сама собой, и он благодарил за это судьбу.

Он раздумывал, не стоит ли с ней заговорить. Как-то дико было сидеть рядом и молчать. Ее волосы спутались. Чтобы отвлечься, Роберт начал их расчесывать. Очень осторожно, чтобы не дернуть, он приводил в порядок ее волосы. Белые и гладкие, они напоминали вощеные зубные нити. Расческа погружалась в их белизну, распутывая и разделяя пряди. Вначале у него дрожали руки, но потом его успокоила монотонность движений и красота блестящих волос Валентины. «Это, пожалуй, все, что мне нужно. Сидеть рядом и расчесывать ей волосы». Едва заметное сопротивление спутанных прядей под зубцами расчески было похоже на вздох, и, сам того не замечая, Роберт начал двигать рукой в такт своему дыханию, будто по ее волосам к ней шел воздух из его легких, будто каждый волосок теперь дышал за нее.

Наконец он заставил себя остановиться. Волосы ее лежали идеально, лучше и быть не могло. Роберт сидел неподвижно и прислушивался. За окном усиливался ветер. Где-то залаяла собака. Но Валентина хранила молчание. Роберт взглянул на часы. Было всего одиннадцать двадцать две.

Коротко звякнул телефон.

Джулия обессилела. За ужином Эди и Джек обсуждали похороны, вспоминали, каким был Лондон двадцать два года назад, предлагали либо пожить с Джулией, либо забрать ее с собой в Лейк-Форест; когда до них дошло, что она слишком подавлена, чтобы принимать решения, они впились в нее взглядами, словно хотели тут же утащить ее с собой, не дав доесть заказанный стейк с картофелем фри. Когда речь заходила о Валентине, им приходилось тщательно выбирать слова; каждому было трудно говорить о ней в прошедшем времени, поэтому разговор крутился вокруг да около. К тому времени, как Джулия, впихнув их в такси, дошла пешком до «Вотреверса», она уже готова была ползти к себе на четвереньках. «Нет, Мартин просил побыть с ним».

Когда она вошла в кабинет, Мартин сидел за выключенным компьютером; скрестив руки на груди, он склонил голову, словно молился.

— Мартин?

Он встрепенулся:

— А, наконец-то. Меня в сон клонит.

— Меня тоже. Просто хотела пожелать доброй ночи. Иду спать.

— Нет, погоди.

Мартин протянул руку. Уступив, она подошла к нему. Он сказал:

— Подумываю завтра уехать.

— Уехать? — Она не поверила своим ушам. — Как ты можешь уехать? Я же хотела… А отложить нельзя?

Мартин вздохнул:

— Не знаю. Если откладывать, потом вообще ничего не получится, понимаешь? Но, может быть, завтра — это преждевременно. Не хочу тебя расстраивать.

Джулия наклонилась и обняла его за шею. Она сделала это импульсивно, не задумываясь, и Мартин повел себя так, как поступал с Тео, когда тот был маленьким: притянул Джулию к себе на колени. Она склонила голову ему на плечо. Так они и сидели. Мартин даже подумал, что она спит, но вдруг услышал:

— Я буду по тебе скучать.

— И я буду скучать, — ответил он и погладил ее по голове. — Но никакой беды нет: я наверняка скоро вернусь. Или ты приедешь в гости.

— Это совсем не то. Как раньше, уже не будет, — сказала она.

— Чем планируешь заняться?

— Не знаю. Чем люди занимаются в одиночку?

— Поехали со мной, — предложил он.

— Глупость какая. Ты едешь к Марике. Я тебе не нужна, — усмехнулась Джулия.

— Это почему же?

Она подняла лицо, и он поцеловал ее. Поцелуй был долгим; в конце концов Мартин отстранился, тяжело дыша, и убрал ее руку с пряжки своего ремня:

— Не надо.

— Извини.

— То есть… я бы с радостью, Джулия… но анафранил… один из побочных эффектов…

— Ох…

— Потому я и отказывался его принимать.

— Прямо как пояс целомудрия, — хихикнула Джулия.

— Бесстыжая!

— Значит, Марике не стоит волноваться на мой счет.

— По большому счету — да, не стоит. — Мартин посерьезнел. — Пойми, Джулия, тебе не нужен старикан вроде меня. У тебя должен быть такой возлюбленный, каким был я тридцать лет назад.

— Знаешь что, Мартин…

— Вот увидишь, — добавил он.

Он начал вставать, и она соскользнула с его колен.

— Пойдем-ка, спою тебе колыбельную. — Взяв Джулию за руку, он повел ее в спальню. — Нет, подожди; надо кое-что проверить.

Он вытащил мобильник, нажал цифру два на скоростном наборе, дождался первого гудка и прервал связь. На дисплее высветилось «23:22».

Ей стало любопытно:

— Это зачем?

— На всякий случай, — ответил он. — Пошли.

Роберт удостоверился, что ключи у него в кармане.

Два из них он выложил на комод, а ключ от квартиры близнецов зажал в руке. Он поднял Валентину с кровати. Перед ним мелькнуло отражение в зеркале, словно кадр из фильма ужасов: зыбкое пламя свечей, густая тень у него на лице, закинутая назад голова Валентины, словно выставленная напоказ шея, болтающиеся руки и ноги. «Я чудовище». Он почувствовал всю дикость этой ситуации, а потом ощутил глубокий, непередаваемый стыд.