Новый Мир Новый Мир - Новый Мир ( № 9 2006)

Маленький мальчик долго объясняет нам слово “переход” — это три слога на выдохе, слово, которое легко переносить по слогам. Смысл этих детских объяснений откроется в финале — в сцене с гимном, впечатляющем по своему замыслу обобщении, крупной сценической провокации, лукавом диалоге с залом, на эту провокацию ведущемся. Панков здесь прост и откровенен, элементарен и даже плоскостен, намеренно не глубок. Он заставляет в финале всех героев выйти к авансцене и несколько раз пропеть гимн Российской Федерации… с некоторыми музыкальными и текстовыми вставками. Слова старого и нового гимна мешаются в кучу, а в иной момент к музыкальной стихии подключаются и церковное песнопение, и гимн царской России. Невзирая на иронию, лежащую в основании этой провокации, зал начинал абсолютно инстинктивно подыматься при волнующих звуках. Но не тут-то было, Панков не патриотизм воспитывает — он издевается.

В стране, где мешаются слова гимна СССР и России, где нет, по существу, различия между ними и нет понимания этого различия, где в музыкальную плоть гимна врываются церковная аллилуйя и даже гимн дореволюционный, глобальный Переход еще не свершился. Заставляя актеров петь гимн, исполненный исключительной и беспрекословной гордости за свою страну, Владимир Панков обращает наше внимание на немой вопрос: а есть ли уже то, чем можно гордиться, была ли когда-нибудь та Россия, что изображена в ее гимнах? Совершается ли переворот, что-то противопоставляющий событиям и философии этого перехода? Где альтернатива переходу? Мы, поющие о России слова, в которые не верим, застопорились, стоим на перепутье и не способны сдвинуться с места. Природа и история еще не подобрали нам нового видового качества. Россия дрожит и мечется в переходном периоде, лик ее еще не вылеплен; пока только пульсирует и вздувается варево будущей страны, порой выдавая безобразные гримасы в процессе становления мускульной структуры нашей общей, нашей будущей физиономии. Корчатся рожи, вылазят звериные лики, страшная жизнь, бурлящая, кипящая, ломающая хребет прошлого и вновь его восстанавливающая, как в случае со слегка подредактированным гимном страны.

Начало спектакля — обращенный к Путину вопль подмосковных проституток, безнаказанно изнасилованных московскими ментами, — воспринимается как письмо к Богу: “Посмотри, Господи, что на земле твоей творится”.

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

“Бочка по морю плывет”…

На сочинском “Кинотавре-2006” победил фильм “Изображая жертву”. Энергичное, веселенькое такое кино. Снято модным театральным режиссером Кириллом Серебренниковым по пьесе не менее модных драматургов братьев Пресняковых. И актеры играют отличные, частью — перекочевавшие из мхатовской постановки: Виталий Хаев, Марина Голуб; частью — звезды родного экрана: Анна Михалкова, Марат Башаров, Елена Морозова; плюс принадлежащая и театральному, и киномиру блистательная Лия Ахеджакова. А в главной роли — молодой мхатовский актер Юрий Чурсин, который в спектакле “Изображая жертву” не играл, но запомнился своими эстрадными репризами в серебренниковском “Лесе”.

Несмотря на обилие театральных людей, перед нами не спектакль, перенесенный на пленку, — кино. Авторы увлеченно, словно дорвавшись, играют с изображением, с разными его типами: от квазидокументального видео до мультипликации. На визуальные трюки тут не скупятся, равно как и на актерские, благо история позволяет: кино в основном — про съемки.

Тут снимают на видеокамеру следственные эксперименты. Убийца какой-нибудь, уже смирный, как кролик, в наручниках, сотрудничает со следствием и с готовностью рассказывает: “Вот тут она сидела. А так я ударил ножом. Потом хотел труп расчленить и в унитаз спустить, но не вышло…” — ну и так далее. Иной раз путается, забывает детали, из кадра вываливается, бубнит невнятно… Приходится повторять все снова и снова, чтобы у следователей наконец-то “срослось”. С камерой ходит Анна Михалкова — уютная пышка-блондинка в форме прапорщика милиции. Руководит процессом утомленный жизнью, семьей и службой следователь-неврастеник — Виталий Хаев. А главный герой изображает “жертву” — того, кого зарезали, утопили, выбросили из окна, пристрелили… Работа такая. И вроде уже тридцать лет человеку, и университет закончил, однако подобный способ зарабатывания денег его устраивает. Ему — все равно, все по фигу. На работе — имитация смерти. После работы — имитация жизни: “нормальная” семья, где мама с дядей отравили папу из-за жилплощади, и тот является нашему принцу Гамлету по ночам, оставляя на паркете растаявшие снежные лужи. Офелия-подружка (Елена Морозова) у героя тоже своеобразная: не дает; в кровати даже юбку с колготками не снимает. Но очень хочет за него замуж. Потому как уже пора, но в лом заводить, то есть имитировать, новые отношения.

В общем, живет герой по имени Валя в насквозь фальшивом, ненастоящем мире и всю дорогу чего-то изображает: кривляется, гримасничает, с глумливой улыбкой принимает позы убитых и между делом провоцирует окружающих: то подбивает коллегу-мента преступника отпустить за деньги; то маму пугает, что лаваш покупать нельзя: кавказцы — враги России, запросто могут по команде из террористического центра хлеб отравить… А в конце берет и сам травит всю семью — маму, дядю и беременную подружку (как уж она забеременела?) рыбой фугой из японского ресторана. И с интересом наблюдает: помрут или нет (шансы 50 на 50) и как все будет происходить. Чтобы потом подробно, толково рассказать следователю и чтобы три его коллеги могли правдоподобно и убедительно изобразить жертв. Нельзя сказать, чтобы этот Гамлет так уж сильно ненавидел домашних и что ему не давала покоя идея отомстить за отца. Просто, похоже, поднадоела роль жертвы. Почему бы для разнообразия не побыть на месте преступника?

Черно-белый финал: покойный папа-моряк выталкивает героя из лодки, чтобы он научился плавать; герой бултыхается… Понять это можно двояко: то ли принц Валя хлебнет наконец настоящей жизни, то ли это просто травматическое воспоминание детства, которое героя навсегда от этой самой жизни отвадило: напугавшись до смерти, он предпочел имитацию.

Смутная финальная метафора-объяснение, однако, не слишком важна. Кино и без того получилось. Всем нравится.

Для любителей постмодернизма и арт-хаусных визуальных примочек тут есть пародийные отсылки к Шекспиру, неожиданная смесь кино и театра, стильные черно-белые мультики, когда героя в кадре вдруг обводят прямоугольной рамкой и он становится весь из себя рисованный, глазки спиральками выпрыгивают из орбит и запрыгивают обратно, а вокруг и сквозь него летают всякие ножи-чайники и прочие бытовые предметы. В ту же кассу — абсурдистские детали вроде луж, натекших с ботинок призрака, или старательно упакованные в отдельные полиэтиленовые пакеты, пришпиленные к стене предметы гардероба — ботинки, майки, бейсболки, трусы — все черное: шикарная инсталляция.

Для тех, кому не знакомы слова: “инсталляция”, “арт-хаус” и “постмодернизм”, “Изображая жертву” — просто повод повеселиться. Потому как имитация убийства — это смешно. Ведь дело происходит то в уличном сортире, то в бассейне с беременными тетками, то в квартире, где героя, изображающего хозяйку дома, выпавшую в окно “от сквозняка”, привязывают к батарее колготками, то в японском ресторане, где служит умопомрачительная гейша, “пожилая японка с судьбой”, в исполнении Лии Ахеджаковой — она там даже караоке поет и матерится ну очень трогательно. А кульминация и мораль всего — горячий, наполовину матерный монолог следователя: “И думал ли я, что доживу когда-нибудь до такого еб..натства; все вам игрушки — жизнь, смерть… вот и сборная по футболу уже двадцать лет нас нае..вает, ни одного чемпионата не выиграли…” В общем, смысл такой, что все кругом — сплошная имитация: футбола, любви, семьи, работы, смерти, которая хоть и происходит взаправду, но воспринимается как пиф-паф в песочнице… И заслуживает вся эта хрень исключительно матерных определений.

Спору нет: с имитациями в нашей сегодняшней жизни — явный перебор. Демократические выборы — имитация, национальная идеология — имитация, бесплатное здравоохранение, образование, свобода СМИ, милиция, которая нас бережет, Госдума — “не место для дискуссий”, вино, водка, минеральная вода, театр, кинематограф — продолжать можно до бесконечности… Но вот “тотальная имитация” — идея все же сомнительная, даже в драматургическом смысле. Люди — все-таки люди; и что-то в них есть всегда настоящее, хотя бы биологические инстинкты, не говоря уж о высших стремлениях. В фильме Серебренникова ничего настоящего нет (кроме, может быть, мата). Это кино даже не про зверушек — те бегают, кушают и совокупляются все же всерьез, с полной отдачей. Это про каких-то пластилиновых человечков, которых почему-то изображают на экране живые люди. Не знаю, как в театре (каюсь, спектакля не видела), но в кино это выглядит странно, ибо тут изначально задан иной уровень условности. Смотришь стилизованные под протокольную съемку кадры, слушаешь органичный уличный сленг и все ждешь: когда же возникнет хоть тень конфликта между имитацией и чем-то подлинным — не на уровне матерных ламентаций, на уровне действия… Не возникает. А нет конфликта — так и ничего страшного. Все нормально: актер-лицедей изображает молодого человека без признаков человечности, который имитирует жизнь. А что ему, спрашивается, еще делать? Кукла и есть кукла. Сам же фильм — не более чем ловко придуманный и забавно снятый “кукольный спектакль”, дающий повод одним поговорить о постмодернизме и симулякрах, другим — просто расслабиться и поржать.