Кит Рид - Я стройнее тебя!

— Я так рада, — произносит она, обнимая сразу и сестру, и брата. И тут она замечает Дэйва, которого, по правде говоря, не ожидала увидеть, — такой тяжелой, требующей стольких сил была ее жизнь в Веллмонте, что она его забыла!

Марг шепчет:

— Дорогие мои.

— Мама! — орут двойняшки.

— Она приехала меня спасти, — улыбается Энни.

Удивленные и радостные, близнецы тоже улыбаются. Оставив Энни, они бегут обнять маму.

Марг Аберкромби достигла наконец того, к чему стремилась, и, сияя, раскрывает объятия детям. Она прижимает к себе близнецов.

— Я нашла вас!

— Ты приехала в такую даль!

— Я знала, что смогу это сделать! — Марг снова обрела себя. Нет. Она стала лучше. Она научилась брать на себя ответственность. — Пойдемте, дети. Мы едем домой.

Дэйв Берман смотрит на свою — как ее назвать теперь, на свою бывшую? Да, на свою бывшую девушку и обращается к ней:

— Энни?

Улыбаясь ему поверх голов родных, которые обнимают ее все разом, приподняв над землей, Энни Аберкромби вежливо отвечает ему:

— Какой ты молодец, что пришел.

«Ничего, — думает Дэйв, потому что в самые ответственные моменты люди обычно думают о чем-то личном и, на фоне важности происходящего, несущественном. Он обнаруживает то, что Бетц где-то в глубине души уже знает. — На самом деле я люблю Бетц».

По сигналу Преподобного Эрла, который, что ни говори, умеет выкручиваться из любых ситуаций, два сильных и подтянутых ангела подгоняют гневную Келли. Они ставят девочку на погрузчик, который поднимает ее на один уровень со сценой.

— Милая, — говорит Преподобный, раскрывая объятия, — подойди ко мне. — Когда она оказывается в свете прожекторов, он сияет все той же улыбкой. Она идет к нему, он знал, что она это сделает. — Да, пора. Иди сюда, моя прекрасная грешница, настало время покаяться.

— Да ну вас всех к черту, — отвечает Келли, но проповедник тут же делает знак рукой, и начинает играть орган, заглушающий все, что она говорит после этого. Эрлетки поют аллилуйю, перекрывая ее голос, а ангелы толкают ее на сцену. Что бы она теперь ни сказала, из-за их пения ее слова будут не слышны. — Да и тебя самого к черту, — все же произносит Келли.

А великая толпа пока что ждет.

— Да, милая моя, тебя ждет прощение, — воркует Преподобный Эрл, — и тебе нужно лишь уверовать… — Он вот-вот начнет свою страстную речь. — Посмотрите на эту бедную девушку.

На огромном экране и на экранах телевизоров во всей вселенной, населенной разумными потребителями, Преподобный Эрл пытается совершить самое масштабное обращение, а на другой половине разделенного экрана, которую тоже видят во всем мире и в Сильфании, все наблюдают, как он с вожделением смотрит, пуская слюнки, на несчастную плачущую Бетти.

Теперь уже неважно, что он говорит, потому что неприглядная истина, передаваемая с помощью стереозвука и изображения с высоким разрешением, входит в дома его приверженцев по всей стране. Правда вырвалась на свободу, и вот она уже мчится, распространяясь по всем странам мира.

Эрл ничего не замечает. У него сейчас есть проблемы посерьезнее. Его хорошенькая новенькая бушует от ярости, вместо того чтобы быть нежной и подобострастной. В чем дело? Он обдумывает положение, — будь осторожен, Эрл, на тебя же люди смотрят, — пытается быстро что-нибудь сообразить и подчинить себе это создание. Эрл Шарпнек кладет обе ладони на плечи Келли и толкает ее так, что она падает на колени. Ну ее к черту. Пора играть на публику. Подняв голову, проповедник кричит, повернувшись к камерам:

— Покайтесь!

— Ну да, конечно, — отвечает Келли и проворно поднимается на ноги. Она над ним смеется! — Глянь-ка вокруг! Просто обернись!

И вот ему впервые приходится посмотреть на происходящее.

Эрл Шарпнек крутится, как фонарь на маяке, и разглядывает сцену: вот взволнованная компания возле фургона. Вот его люди указывают на что-то большое, чего он не видит. Они что-то бормочут друг другу, — а о чем? За рампой двигаются огромные тени: вот-вот случится что-то значительное, но что? Повернувшись назад, он видит у себя за спиной стариков; плакаты с буквами уже наклонены в разные стороны и дрожат в их ослабевших руках, но сообщение все равно ясно:

РЕШЕНИЯ = УБИЙСТВО

Но это еще далеко не самое страшное. Пока он смотрит кругом, по блестящим ступеням на сцену поднимаются четверо подростков и гневная, решительная женщина, и никто из его приближенных не пытается остановить их. Отпихнув проповедника, они встают рядом с его громадной королевой, которая поднимает голову и дерзко смотрит на него. За рампой творится что-то еще более ужасное. Он слышит, как со скрежетом подъезжает какая-то тяжелая машина.

— Что там происходит?

Орган прекращает играть, пение умолкает.

— А что, еще не понятно? — спрашивает Келли так громко, что ее слышно и без всякого микрофона. — Все кончено.

— Да, Эрл, — произносит еще один голос. Знакомый голос, — понимает он. Слишком знакомый. Выговаривая слова так, как это может делать профессиональная певица-сопрано, которую слышно даже в последних рядах огромных театров, Бетти, его Бетти говорит: — Я люблю тебя, но для тебя все кончено.

Предательство. Его предали!

Бетти продолжает тем же голосом, которым можно сдвинуть горы.

— Улыбнись, тебя же показывают по телевидению.

Где-то за пределами освещенного круга раздается одинокий голос — это Бо.

— Привет, сестренка!

Перешагнув через нижние софиты, чтобы лучше разглядеть происходящее, Эрл смотрит на картину, представившуюся в открытых дверях хлева. Какой-то идиот, лица которого он почти не помнит, сидит за рулем вилочного подъемника. Рядом мрачная женщина придерживает поднятый на вилы поддон, на котором восседает Бетти — его Бетти! Водитель вылезает из-за руля, и теперь возле Бетти стоят Джереми Дэвлин и любовь всей его жизни, все еще пышная Зои, которая помогла Дэвлину сломать стену загона, чтобы вывезти оттуда Бетти. Этим двоим удалось привезти Бетти сюда, а это все равно, что свернуть горы. В свете прожекторов и на гигантском экране все видят последнюю любовницу Эрла Шарпнека; Бетти сидит, как рассвирепевшее языческое божество, и обвиняет его одним своим видом.

В отчаянии он приказывает ей:

— Убирайся!

— Можешь не надеяться!

— Возвращайся в хлев!

— Сдавайся. Все кончено, — говорит Бетти.

Они встречаются взглядами. Внутри у Эрла Шарпнека что-то вспыхивает. Глаза его горят.

— Ничего подобного.

Одним-единственным сценическим приемом Преподобный переключает всеобщее внимание на себя. Он же проповедник, помните, а проповедники добиваются успеха благодаря определенной харизме и умению быстро принимать решения по ходу дела. Находясь, как ему кажется, на вершине мира, Преподобный Эрл одним громким окриком заставляет всех повернуть головы.

— Вы думаете, все кончено? Да ничего подобного!

— Все кончено, Эрл! — пропела Бетти своим мощным голосом. Она указывает на экран над хлевом.

И он первый раз за это время смотрит в ту сторону. На экране, разделенном пополам, разоблаченный проповедник видит себя. Видит стоящего на сцене в лучах славы Преподобного Эрла, чьи серебряные волосы развеваются, а золотой плащ сверкает именно так, как было задумано, но в то же самое время видит — как и все остальные! — Преподобного Эрла, снятого вне студии, этого великого трибуна, скатившегося так низко, жалкого Эрла Шарпнека, произносящего слюнявые речи и унижающегося в стойле у Бетти, самого скверного из всех подлецов. Хитрый, грязный, развратный пастор слышит, — как слышат и все остальные! — как Эрл Шарпнек оскорбляет свою возлюбленную, запихивая при этом в ее дрожащий рот эклеры, в то время как она слезно просит его прекратить.

— Кончено! — Голос Бетти раздается трубным ревом, от которого могли бы рухнуть стены. Она кричит! — Разве ты не видишь? Как ты сумеешь хоть кого-то обмануть теперь, когда всем все известно?

В полумраке шевелится великая армия. «Сейчас? Уже скоро? Если не сейчас и не скоро, то когда?» Они смотрят на Ахмеда. Жилистый, худощавый, покачивающийся в пустыне на ветру, как кустик меч-травы, мулла стоит, будто врос в землю, и одной силой воли удерживает свое войско от решительных действий: он держит руку вытянутой в сторону.

И в этот момент Преподобный Эрл Шарпнек всех поражает: подростков и обращенных, врагов и последователей, архангелов и ангелов, кураторов и выжидающую армию — всех в равной степени; вот тогда-то он потрясает телезрителей всего мира и обрушивает невероятную новость на всех своих нынешних и бывших последователей, вплоть до рассвирепевшего Джереми Дэвлина, встревоженного Гэвина Патеноде и настойчивого Ноа, настроенного во что бы то ни стало обеспечить бесперебойную прямую трансляцию.