Эдуардо Бланко-Амор - Современная испанская повесть

— Вот это‑то как раз я и не понял. О каком единстве речь?

— Конечно, о единстве всех реальных политических сил…

— А что под этим понимать?.. Коктейль из фалангистов, правых католиков, Кантареро дель Кастильо, Антонио Гарсиа Лопеса[69]?..

— Ну да, конечно, не обязательно именно эти люди, но, во всяком случае, силы, которые они представляют…

— Ты что же, всерьез думаешь, — перебиваю я его, — что в это правительство Национального единства может войти кто‑нибудь из руководства находящейся вне закона социалистической партии, ну хотя бы тот, о чьем аресте сообщили сегодняшние газеты?..

— Ну зачем же такие крайности! Конечно, это пока невозможно.

— Что ж, если в этом правительстве Национального единства не могут быть представлены реальные политические силы, то, мне кажется, оно вообще ни к чему. Гораздо лучше, чтобы все оставалось как есть.

— Но, — настаивает он, — следует продвигаться понемногу, постепенно, шаг за шагом.

— Да зачем? Через несколько дней у нас уже не будет этой неестественной обстановки. Это пока мы занимаемся политической фантастикой. У нас сейчас временно исполняющий обязанности глава государства и этот же человек через неделю будет полноправным главой. Но уже сейчас он представляет нас на международной арене: отправляется в Сахару, обращается к войскам, встречается с премьер — министром Марокко. Но принимать окончательные решения он не властен, потому что существует другой глава государства, который уже ничего не в состоянии решить, но пост этот еще занимает… И естественно, раз есть каудильо, мы имеем и все то, что с ним связано: французские деятели культуры протестуют против недавних расстрелов — наши газеты поливают их грязью, как в пору расцвета франкизма; продолжаются аресты членов ЭТА, ФРАП[70] нелегальной социалистической партии — только что не членов Ассоциации за Библию в стихах. Как в худшие времена, в тюрьмы бросают адвокатов, руководителей студенческого движения, рабочих, непокорных и не в меру поумневших. На священников, которые слишком далеко зашли в своих проповедях, налагают штраф, изымают из продажи журналы, позволившие себе непочтительность. И хотя его репрессивный аппарат работает в полную силу, он сам вот — вот дух испустит. Ну и для чего нам в такой ситуации твое правительство Национального единства или вообще какое‑нибудь правительство?..

— Именно для того, чтобы покончить с такой ситуацией, добиваться постепенно все больших свобод, измениться внешне. И тогда его смерть будет воспринята спокойнее, а у короля в распоряжении будет умеренное правительство, что позволит ему осуществить постепенный переход к демократии.

— Но как только он умрет, сразу же начнется так называемая операция «Лусеро»[71], а она придумана вовсе не для того, чтобы организовать пышные похороны, а чтобы поменьше было волнений, которых ты так боишься. Не знаю, в чем главная задача операции — то ли контролировать действия излишне нетерпеливых патриотов (они, воспользовавшись печальными обстоятельствами, могут на- начать охоту за красными), то ли сами участники операции займутся такой превентивной охотой. Наверное, и то и ДРУгое сразу. Правда, не думаю, что дело дойдет до крайностей, но, поверь, в Мадриде из страха перед тем, что может случиться, многие предпочтут ночевать не дома. Но вот в чем я уверен, так это в том, что нынешнее правительство в момент, когда это произойдет, ничего не будет решать, а король спустя некоторое время после официальных церемоний сформирует свое собственное правительство. Оно‑то и осуществит переход к демократии.

— Не уверен. Не думаю, чтобы у короля, по крайней мере вначале, была большая свобода действий, ведь ему придется действовать в рамках существующей законности. Вот я и думаю, нужно постараться, чтобы эти законные рамки были пошире, более благоприятными для него.

— Нет, я не согласен. Существующая законность — пустая бумага, и король, очутившись на троне, начнет действовать, как сочтет нужным.

— Какой ты оптимист.

— Да нет, просто я уверен, что эта своеобразная форма правления, какой является франкизм, умрет вместе с Франко. У нас может быть демократия или диктатура, но только но органическая демократия[72]. Если будет демократия, то настоящая: с парламентом, с политическими партиями…

— Да, — перебивает меня он, — конечно. Но включение партий в политическую жизнь должно идти постепенно. Сначала это будут группы и ассоциации, к которым сейчас относятся терпимо или смотрят сквозь пальцы. Затем эти рамки немного расширят, со временем даже социалистическая партия может быть легализована.

— И даже коммунистическая.

— Ну, это ты хватил! Никогда!

— А ты что, всерьез веришь в существование недиктаторского режима, который не признавал бы коммунистическую партию, когда эта партия, как в нашей стране, руководит рабочими комиссиями? Ты что, не понимаешь, что если оставить вне игры коммунистическую партию, то могут возникнуть такие конфликты, что жизнь в стране станет невозможной? И в этой ситуации перед правительством встанет дилемма: допустить, чтобы коммунисты принимали участие в политической жизни, или пустить в ход такие репрессивные меры, что никто в демократию не поверит. А поскольку я думаю, что король предпочтет первый вариант, то, значит, через несколько лет будут при- знапы все партии, в том числе и коммунистическая.

Хоакин еще немного спорит со мной, выражает надежду, что все случится именно так, как я говорю, и уходит. В глубине души он напуган. Все этн новоявленные демократы боятся того, что может произойти. Мысль, что в нашей стране левые силы получат возможность выйти на улицу и начать открытую пропаганду, и даже оказаться в правительстве, вызывает у них настоящий ужас. Им бы хотелось, чтобы все оставалось по — прежнему: чтобы левые не смели поднимать головы, а демократия была бы игрой, в которой принимали участие только разные группы правых. И пусть все будет как в цивилизованной стране, без насилия, расстрелов, без всей этой мерзости, из‑за которой в Западной Европе перед нами закрывают двери министерства иностранных дел. Они мечтают о покорных левых, которые в обмен на разрешение существовать полулегально — постыдно, но без угрозы пыток, тюрем, страшных пробуждений среди ночи, массовых репрессий — сами бы отказались от открытого участия в политической игре. У них не было бьгнеобходимости скрываться, носить чужое имя, и время от времени они даже могли бы высказывать свои взгляды — конечно, между строк — в журналах, рассчитанных на узкий круг читателей, в статьях, изобилующих намеками, понятными лишь посвященным. Да, этим людям хотелось бы вот таких левых — лояльных спутников франкизма в белых перчатках. Но в глубине души они понимают, что это утопия. Они знают, что таких левых не будет, как не будет и франкизма в белых перчатках, что франкизм — это железная рука, обагренная кровью, если исчезнет жесткость в этой руке, грязный цвет запекшейся крови — исчезнет и сам франкизм. И страх перед этим их парализует.

Режим, с самого начала державшийся на страхе, умирая, оставляет после себя только страх. Все кровоточащие проблемы, все противоречия, существовавшие, когда он пришел к власти, и которые он собирался решить, к моменту его смерти стали еще острее, чем были, когда он появился. И, как последний след его, остается только все-

общее чувство страха. Мы все боимся: те, кто его любит, и те, кто ненавидит, те, кто за него, и те, кто против. Одни боятся потерять власть, данную им диктатурой, привилегии, основанные на коррупции, которую поощряла диктатура. Другие боятся нового фашистского взрыва, волны репрессий, возврата к ужасам тридцать шестого года. Но большинство испытывает пной страх — страх перед неизвестным, страх перед тем, что нарушится их рутинное существование, страх нового, страх перемен.

Несколько дней назад я столкнулся с этим страхом. Я встретил давнишнего знакомого, несчастного человека, страдающего депрессивным неврозом. Как и все в этидпи, мы заговорили о смерти диктатора. И я вдруг понял — он надеется, что Франко выкарабкается, справится с болезнью, несмотря ни на что. А когда я стал уверять его, что это невозможно, что смерть эта — вопрос дней, тот раздраженно воздел руки и воскликнул: «Господи, что же будет с нами!» Я, оправившись от изумления, сказал, что пи- когда не предполагал увидеть в нем ярого франкиста… «Нет, нет, — возразил он, — я, конечно, не франкист. Я вообще не разбираюсь в политике. Но с Франко нам жилось так спокойно…» — «Спокойно? Что ты имеешь в виду? Что ты понимаешь под спокойствием?» — «Знаешь, — ответил оп, — плохо ли, хорошо ли действовал Франко, но нам не надо было ни о чем беспокоиться. Он делал все. А когда его не станет, брать на себя ответственность придется нам и нам придется беспокоиться обо всем, принимать решения… Представляешь, как это будет ужасно?»