Сгинь! - Реньжина Настасья

Ольга медленно брела меж рыночных рядов, рассеянно разглядывая товары на прилавках. Покупать ничего не собиралась, да и не могла: денег в кармане – три копейки. На рынок ее притянуло. Центр городской сутолоки. В Н-ске даже на вокзале спокойнее.

Она дошла до конца рядов, замерла напротив последнего прилавка и уставилась на зелень. Зелень Ольге ни к чему, просто так уставилась – не знала, что делать дальше, куда идти.

– Девушка, вам чего? –  услужливо спросил продавец-узбек. – Петрушки? Укропчику?

Разговаривал узбек почти без акцента, лишь с легким таким восточным налетом, особенно при произношении «е», она у него к «э» стремилась. Сам худющий, загорелый, словно год провел на морском берегу, на голове тюбетейка, из-под которой торчала нелепая, почти кудрявая челка.

Он выбежал из-за прилавка, отщепил пучок укропа:

– Вот, укроп сейчас хорошо, укроп сейчас полезно, держите.

Ольга зачем-то схватила зелень и прижала к груди, словно то был букет ландышей, подаренный на первом свидании. Дают – бери.

– Петрушки надо? И петрушки отщиплю. Или, может, салата? Мне вот сегодня привезли, свежайший, Турция. Что еще надо, красавица?

– Работу, –  неожиданно и для продавца, и для себя сказала Ольга.

– Работу? –  переспросил узбек.

Ольга медленно моргнула в ответ – все еще не верила, что сказала это вслух первому встречному.

– Но я не вешал объявления, –  растерянно сказал узбек и опустил нащипанную зелень в ведерко с водой.

Укроп так и остался в Ольгиных руках. Не вырывать же.

– А надо бы! –  донесся низкий, с хрипотцой женский голос из-за прилавка.

Следом за голосом (сначала раскаты, потом – молнии) показалась миниатюрная узбечка с огромным животом. Беременный живот же не влияет на миниатюрность женщины? Особенно если он растет, а остальное тело – нет. Черные блестящие волосы стянуты в две тугие длинные косы, голова повязана платком, на темное платье в пол накинута жилетка, похожая на ободранного кота. Того и гляди мяукнет.

Узбечка сложила руки на груди, свела густые брови, сверкнула глазами-угольками:

– Тибэ эт работ нужна?

А у нее акцент заметный.

Ольга кивнула. Она немного робела перед беременной, как перед старшей родственницей, хотя на вид узбечка была Ольге ровесницей.

– Знащит, так. Эт-о Шавкат, –  беременная ткнула пальцем в продавца. – Он мой муш. Понила? Муш.

Она дождалась, пока Ольга опять кивнет, лишь после этого продолжила:

– На муша моиго не смотри.

Ольга отвернулась от Шавката.

Узбечка ухмыльнулась:

– Та не в том смысле. Как на мущину не смотри. В остальном смотри. Можна-можна. Меня Гульнора зовут. Тибэ можна Гуля звать. Минэ рожать скоро, не могу уже тут сидеть. Надо замену минэ. Шавкат обычно по складам туда-сюда, а я тут сижу, продаю. Но сейчас совсем плоха минэ. Надо каждый день тут быть, в девять приходить, в восемь уходить. По деньге договоримся. Согласна?

– Согласна, –  сказала Ольга к немалому удивлению Шавката и его жены.

Странная женщина: не торгуется, не узнает условия, не интересуется размером зарплаты, не спрашивает, белая ли та. А та и не белая, а та в конверте, но потенциальной сотруднице на это плевать.

– Ну завтра и выходи, –  предложила Гульнора. – Ты где живешь?

– Пока нигде, –  стыдливо ответила Ольга.

– Как так? –  удивился Шавкат. – Не может человек жить нигде.

– Я не местная, –  пояснила женщина. – Вот только что в ваш город приехала, с поезда сюда, работу ищу. А могу я прям тут ночевать?

Ольга кивнула в сторону прилавка.

Что, прям посреди капусты надумала улечься? Шавкат с Гулей переглянулись. Секунды три, не больше, смотрели друг на друга муж с женой, а все сумели взглядами сказать: и то, что можно эту странную женщину к себе приютить. Кровать есть, еда есть. Да она такая худая, что явно много не съест. Что можно за еду и кров взыскивать с Ольгиной зарплаты сколько угодно, хоть всю сумму, что получают они почти бесплатную рабочую силу, а от такого подарка никто не отказывается.

Ольгу тоже все устроило.

Оказалось, что Гуля и Шавкат – счастливые родители семерых детей, ждут восьмого.

– Малчик будет, –  гордо сообщила Гульнора Ольге. – Богатыр! Баходир назовем.

Таких богатырей у них было уже трое, и четыре девочки. Счет вот-вот сравняется.

Зухра, Алтынгуль, Соня, Дильфуза, Бахтияр, Фархад, Мансур – сложно Ольге запомнить имена детей Гули и Шавката. Не стоит и пытаться. Можно лишь обратить внимание на младшего, Мансура, ему три с половиной. Пухлощекий и все еще неуклюжий, все еще малыш, хотя к этому возрасту большинство детей уже израстается, вытягивается, расстается с младенческими округлостями. Мальчик то и дело падал, спотыкаясь на ровном месте, бился головой о дверные косяки, задевал руками и ногами мебель, на теле оставались синяки. Старшая дочка, Зухра, вторая мама всех остальных детей Гульноры, за каждое падение шлепала Мансура в довесок, отчего мальчика становилось неизмеримо жалко.

Ольга сразу стала главной утешительницей младшего. После каждого удара или падения она неслась к нему, усаживала на руки, дула на ушибленное место, целовала в ушибленное место, гладила ушибленное место.

– У собачки боли, у кошечки боли, у Мансурчика не боли.

Зухра, наблюдая за этой неприятной сценой, хмурила брови: чужачка отнимает у нее брата?

Вскоре Мансур перебрался к Ольге на кровать, чем вызвал полное негодование старшей сестры. Ведь раньше он спал с ней! У этой посторонней кровать и у´же, и жестче, и стоит прям у двери. Не то что у Зухры: постель широкая, перина мягкая, одеяло большое верблюжье, и недалеко от окна, но так, чтобы солнце поутру в глаз не светило и чтоб сквозняк не продул. Идеальное расположение! А Мансур от него отказался. Предатель!

Когда Ольга уходила на рынок, Зухра нарочно не обращала внимания на младшего брата. Ставила для него еду, брала на прогулку, укладывала спать – все это нужно было делать, иначе влетит от родителей, но никто не обязывал при этом играть, шутить, веселиться с Мансуром. И даже разговаривать с ним необязательно.

Но от этого мальчик еще больше привязался к чужой тете.

Иногда, утешая Мансура, Ольга закрывала глаза и представляла, что обнимает своего Степку. Сначала пыталась вдыхать его макушку, но узбекский мальчик пах иначе. От Ольгиного сына исходил аромат овсяной каши, аромат же Мансура был острый, словно перченый. Любопытный и даже приятный запах, но не родной. Зато по ночам так легко представлять, что это не Мансур – Степа жмется к ее животу, запрокидывает на нее маленькие ножки, в полудреме гладит ее руку, чтобы успокоиться, пытается расковырять мелкие болячки на ее теле. Это от Степана она прогоняет ночные кошмары, это сыну она шепчет на ухо:

– Все хорошо. Мамочка рядом.

Проработав некоторое время на рынке, Ольга начала одеваться как Гульнора – длинные широкие платья, прячущие фигуру, мохнатая жилетка из неизвестного зверя, темная косынка на голове.

Местные шептались, да что там шептались – нагло судачили о новой продавщице. Вот невиданное дело: узбеки русскую наняли!

Все законы жизни в Н-ске были попраны.

Одна бабуля – кудрявая шапка сиреневых волос, шерстяная юбка, трясущиеся руки, –  щелкнув вставной челюстью, спросила у Ольги:

– И тебе не стыдно?

Та не поняла:

– Что не стыдно?

Ольга принялась осматривать яблоки, которые только что взвесила для старушки, –  не положила ли червивого.

– Не стыдно на чурок работать?

Ольга нервно оглянулась – не слышал ли этого Шавкат, но тот отправился в машину за ящиком огурцов. Не слышал. Хорошо. Всегда неловко, когда при тебе других обзывают: какое-то чувство вины за то, что ты эти черные слова выслушиваешь.

– Сами вы – чурка! –  в сердцах выпалила Ольга и свалила яблоки обратно в лоток, а целлофановый пакет из-под них на пол бросила и ногой прихлопнула.

Недовольная старуха побрела через весь рынок, без остановки ругая и Ольгу, и Шавката с Гулей, и их яблоки, разнося по рядам весть, что эта безумная не только к узбекам работать устроилась, так еще и защищает их, нахалка какая. И как таких только свет носит?!