Любовь и смерть Катерины - Николл Эндрю

Сеньор Вальдес решил, что их роман должен занять не более недели. Он будет невыразимо прекрасен, упоителен, в этом сеньор Вальдес не сомневался ни минуты. Он — величественно-благородный, она — хрупкая, нежная и юная, и по уши влюбленная, их золотой союз — все это вылечит его от творческого бессилия, сломанная внутри него пружина обретет былую упругость, и он начнет творить. И новый роман посвятит Катерине. Он напишет его в благодарность за ее помощь. Он прославит ее в веках, он поставит ей памятник, который переживет сто дурацких табличек, привинченных к парковым скамьям. Она станет его Беатриче, его Лаурой, его Смуглой Леди[2], без всяких там уродских мемориальных досок! А когда придет пора расставаться, они сделают это со слезами, но без горечи и желчи и будут вспоминать время, проведенное вместе, как одно из лучших в жизни.

Красота для сеньора Вальдеса имела большое значение. Он любил порядок и чистоту, но преклонялся перед красотой и бежал от уродства.

И пока он сидел на коричневой скамье в коричневом коридоре в ожидании звонка, его ноги непроизвольно скользили по коричневому линолеуму в такт приглушенным звукам танго, долетающим из радио в будке вахтера.

Да, танго звучало повсюду. В тот жаркий полдень, когда он наконец закончил с Марией, на улице под его окном кто-то играл на аккордеоне танго, очень медленно и страстно. Звуки раздавались из раскрытого окна, и он танцевал под знакомую мелодию один, голый, скользя босыми ногами по мраморным плитам кухонного пола.

Он держал в объятиях воображаемую женщину. Он не был уверен в том, кто она такая, поскольку не удосужился придумать ей лицо, но это точно была не Катерина. Дети не умеют танцевать танго. Для этого необходимо пройти через боль и страсть, через многолетний жизненный опыт. Шлюхи танцуют этот танец превосходно.

Сеньор Вальдес пируэтом вернулся в спальню и вдруг остановился. Мария, черт, совсем забыл! Сеньора Мария Марром все еще лежала на его постели, зарывшись лицом во влажные простыни, время от времени протяжно постанывая. На его постели.

Ну и беспорядок они устроили! На полу валялись осколки разбитого бокала, рядом — пустая бутылка из-под красного вина. Сеньор Вальдес опустил руки, и воображаемая женщина послушно растаяла в воздухе. Насколько она удобнее живой, мимолетно подумал он, задумчиво глядя на распростертое на кровати тело. Что же теперь делать? Как побыстрее сплавить ее домой? И почему они не поехали к ней, тогда бы после сессии он подождал какое-то время, достаточное, чтобы проявить уважение к партнерше, а потом свалил. Кстати, девочки мадам Оттавио никогда не требуют уважения... Возможно, у себя дома Мария сама бы нервничала, даже торопила его поцелуями, робко трепеща, опасаясь, что муж вернется раньше обычного и устроит ей сцену. Но нет, вместо этого она возлежит на его постели, медленно остывая после секса, матово блестя влажной кожей, издавая долгие, томные вздохи полного удовлетворения. Ну и видок у нее! Хоть бы прикрылась…

Сеньор Вальдес набросил на Марию простыню, зашел в ванную и включил душ.

Он постарался как можно больше шуметь, разве что не пел, и через несколько минут вышел освеженный и бодрый, в полотенце, обмотанном вокруг бедер.

Он открыл дверцу шкафа и выбрал чистую рубашку.

— Чиано, ты что, собираешься одеваться?

— Конечно. — Сеньор Вальдес нарочно громко позвенел вешалками в шкафу и вытащил черные китайские брюки, широкие и удобные, идеальные для жары.

— Чиано, прекрати одеваться!

— Уже почти вечер.

— Чиано… — Голос был мягкий и вкрадчивый.

— Бедный Эрнесто скоро придет домой. Тебе что, совсем не стыдно?

— Ни капельки не стыдно!

Она посмотрела на него долгим, призывным взглядом, который с успехом использовала недавно в кафе. Еще час назад, когда она стаяла перед ним на кровати на четвереньках, этот взгляд казался ему неотразимым, теперь же его действие иссякло.

Мария откинула волосы с лица.

— Чиано?

— Ну что?

— Сделай это еще раз…

— Что?

— Сделай это еще раз.

— Что «это»?

— Ты знаешь, что.

— Нет.

— Ты знаешь! То, что ты всегда со мной делаешь.

— Нет.

— Ну пожалуйста, Чиано, сделай это еще раз.

Она перевернулась на спину, откинула влажную простыню, обнажая гладкое смуглое тело и слегка выгибаясь, как греющаяся на солнце кошка.

— Чиано, посмотри на меня.

— Нет.

Теперь она трогала себя, скользя по телу кончиками пальцев.

— Нет.

— Тогда я сама это сделаю.

— Посмотри на часы! Мария, перестань, прошу тебя! Подумай об Эрнесто. Он ведь может что-то заподозрить!

— Заподозрить? Ха! Да он все знает. — Ее руки совершали широкие круги вокруг бедер, то поглаживая, то пощипывая в нужных местах.

— Как — знает?

— Ну, я почти уверена. — Глаза Марии были закрыты, кончик языка высунулся из уголка губ. Она подняла колени и раздвинула ноги. — Ты смотришь на меня, Чиано? A-а, смотришь… Я чувствую на себе твой взгляд… — Голова ее запрокинулась.

— Он знает?

— Тише, милый, не сбивай меня. Конечно, он знает. Он гордится тем, что его жена — любовница самого Л. Э. Вальдеса. Для него это… — голос ее на секунду прервался, будто она задохнулась от удовольствия, — большая честь.

— Нет, он не может знать.

Мария ничего не сказала.

Он слышал, как участилось ее дыхание, как в горле раздалось легкое клокотание, будто там застряла слюна, и она не смогла ее вовремя сглотнуть.

— Прекрати сейчас же! Смотреть на тебя противно!

— Это. Не. Противно. Наоборот. Чудесно. Помоги. Мне. — Мария извивалась на постели, танцуя собственное танго, бесстыдно выставляя себя напоказ, как диковинный фрукт на роскошном натюрморте, а руки ее трепетали над телом, подобно птичкам в клетке, мимо которой проходит кошка.

— Ничего твой Эрнесто не знает, — сказал сеньор Вальдес. — Наоборот, у него самого есть любовница. Да, точно, есть. Я их видел.

Мария закусила губы и теперь стонала, не останавливаясь.

— Да, я видел их. Эрнесто шел по улице с молоденькой девушкой. Красавицей, студенткой университета. Богиней красоты. Такая красота сделана лишь для одного — чтобы ею обладал мужчина. Я их видел.

Веки Марии задрожали. Ее тело выгнулось и напряглось.

— Я видел, как они касались друг друга. Я наблюдал за ними из-под тени деревьев. Я все видел. И когда он причинял ей боль, когда делал с ней ужасные, невозможные вещи, она все принимала беспрекословно и лишь молила его: «Еще, еще!» Потому что от него она готова была принять все, даже боль.

Марию будто подбросило в воздух. Она зарычала, захрипела, застонала. А потом дыхание с шумом вырвалось из ее горла. Всхлипнув, она рухнула на постель и свернулась калачиком, мурлыча от удовольствия.

— О, Чиано, Чиано! Какой же ты великолепный рассказчик!

Какая мерзость! Сидя в коричневом коридоре, он все еще чувствовал в горле комок отвращения от ее бесстыдного представления. Однако он был еще более смущен собственным поведением. Зачем он, к примеру, придумал ее банкиру любовницу? Зачем придал ей черты Катерины? Зачем стоял над Марией, глядя на извивающееся на кровати тело, купаясь в ее наслаждении, зачем подыгрывал ей? Теперь он был сам себе противен, особенно потому, что прекрасно знал: в недалеком будущем, в один из особенно жарких, скучных дней, он опять повстречает ее в городе или, придя домой и открыв почтовый ящик, вытащит из него открытку, на которой будет стоять лишь «2.30», и он пойдет, пойдет в который раз, словно теленок. «Какой же ты великолепный рассказчик. Чиано!» Нет, не надо думать об этом теперь. Он был таким, но сейчас он изменился. В данную минуту он — просто нервничающий мужчина, который ждет юную и прекрасную девушку.

Рядом на скамье лежал объемистый бумажный пакет с заклеенным скотчем верхом. Сеньор Вальдес разорвал липкую ленту и вытащил большую записную книжку, на этот раз с бледно-голубыми страницами. Сеньор Вальдес решил, что пора поменять цвет рабочего инструмента. Раз уж он собрался писать о рыжей кошке, делать это надо на голубой бумаге.