Али Смит - Ирония жизни в разных историях

Я смотрела на свое отражение в окне и видела земную тьму, проникающую сквозь меня, позади меня. Это — конец. Я прошла, сколько могла пройти. Но вот вибрирующий поезд остановился на маленькой станции, и раздавшийся сверху голос сообщил, что мы пробудем здесь полтора часа, а может, и дольше, все зависит от поступления информации, — тогда открылись двери, и огромная волна сердитых пассажиров со всего поезда, требуя денег, такси, объяснений, хлынула на управляющего маленькой станции, который стоял снаружи и панически моргал глазами; я тоже поднялась и выбралась из вагона. Я протиснулась сквозь толпу людей, заполнявших платформу, и направилась по стрелке указателя к выходу. И покуда не вышла наружу, туда, где выстроились в ряд свободные такси, и не увидела название этого места, я не знала, на какой станции и в каком городе нахожусь.

Это был город-сад. Что-то связанное с деревьями, может, так точнее? Много деревьев и зеленых насаждений и что-то исторически важное, никак не могу вспомнить, что именно. Возможно, в уставе города заявлено какое-то количество деревьев, которое необходимо посадить здесь, возможно, следует озеленить какой-то участок земли; у меня об этом не было ни малейшего понятия, да и в любом случае сейчас мне вряд ли удалось бы отыскать в памяти нужную информацию.

Я посмотрела в одну сторону дороги, потом в другую, но, куда ехать, не знала. Так что пришлось вернуться на станцию, где не утихали сердитые голоса. Обошла толпу и направилась вдоль нашего поезда, кивая по пути тем, кто вышел из вагона покурить. Пожатием плеч, коротким кивком мы выражали солидарность друг с другом, все здесь в равном положении, ну, что ж поделаешь? Добралась до головы поезда. Машинист напротив окна читал газету. Прошла в самый конец платформы, как можно дальше. Настолько далеко, что шум станции неожиданно стих. Села на самый край платформы со стороны спуска.

Стоял апрель, и я это ощутила. Легкий холод пробирался с тыльной стороны рук и сквозь всю мою одежду — пальто осталось в поезде на сиденье. Предстояла самая светлая часть года, и все светлые месяцы простирались где-то далеко впереди меня. Я спрятала руки в карманы и стала пробираться к спальному вагону, ощущая звон при каждом шаге. Пришлось обходить кучи туалетной бумаги и скопления сточных вод, к тому же я поранила ноги о неровный щебень на откосах между спальными вагонами; ноги болели уже после того короткого расстояния, что мне удалось преодолеть. Впереди в отблеске городского освещения едва виднелись изгибающиеся рельсы, и, отойдя еще дальше от станции, я окунулась в кромешную тьму. Все, что я могла сейчас слышать, — темнота, проезжающие где-то вдали по дороге автомобили, случайный шорох листьев на кустах и шуршание мусора, валявшегося на железнодорожных насыпях по обе стороны путей. Я могла осязать все это, вдыхая холодный воздух, который расползался по нёбу со вкусом дизеля или бензина с примесью ароматов свежей древесины, травы и земли.

Как только раздался звонок, я тут же ответил.

— Алло? — сказал я.

Сначала прозвучал вопрос, приму ли я звонок за счет абонента, потом последовала пауза, и тогда я услышал твой голос, записанный на автоответчик в то время, когда ты там находилась, — ты представилась по имени.

— Да, — подтвердил я громко и уверенно в тот момент, когда это и полагалось сделать, так что никакой ошибки быть не могло.

— Привет, — сказала ты.

У тебя все прекрасно. С тобой вообще ничего не случилось. Ты звонила из телефона-автомата в работающем всю ночь супермаркете. Ты ехала поездом, который остановили из-за произошедшего где-то на путях несчастного случая. Тогда ты пошла домой пешком. Ты рассчитывала, что предстоит пройти тридцать миль. Несколько часов ты шла по рельсам, пока трое железнодорожников в флуоресцентных жилетах не бросились за тобой вдогонку, отчитали тебя и пригрозили преследованием в судебном порядке. Извинившись, ты пошла по обочине проселочной дороги и с другой стороны поля увидела огни супермаркета. Ноги испачканы грязью вплоть до лодыжек, туфли в грязи не только снаружи, но и внутри. От тебя пахнет фермой.

Одной рукой я прижимаю телефон к уху, а другой — протираю глаза. Я все еще думаю о твоем голосе, который шел в эфир с телефонной ленты и с ударением произносил имя, короткое и бесхитростное.

— Середина ночи, а здесь удивительно людно, — заметила ты. — Дюжина, может, даже больше, посетителей что-то покупают в магазине. Кто бактерицидный пластырь, кто апельсиновый сок. Только что рассчиталась у кассы одна женщина, она пришла сюда среди ночи, чтобы купить пару детских носков. Почему носки ребенку покупают среди ночи?

— Не знаю, — сказал я.

Я и вправду не знал. В этот миг ничего не приходило в голову, кроме звучания твоего имени. На самом деле всего лишь имя; но что-то в действии автоответчика причинило мне боль.

— Жаль, что я не спросила ее, — продолжала ты. — Она уже ушла. Теперь мне никогда это не выяснить. Вон там появился мужчина, в его корзине полно печенья, причем только французский бисквит. Он сказал, что объездил все города, покупая какой-то особенный вид печенья, потому что это печенье можно купить лишь в сети супермаркетов. Поразительно, чего только люди не придумают.

— Да уж, — согласился я. — Действительно.

— Здесь некоторые из служащих танцуют друг с другом в проходе между полками с кофе и чаем, — вновь заговорила ты, — они включили радио через громкоговоритель. Кругом разбросаны коробки с товаром, они их распаковывают, чтобы подготовить на завтра, то есть сегодня, раскладывая содержимое по полкам. В то время, когда мы обычно спим, кто-то вскрывает огромные коробки с товаром и раскладывает все по полкам или разрезает бечеву на кипах новых газет, чтобы распределить их по газетным киоскам в супермаркетах и магазинах, и, покупая газету или что-либо еще, мы никогда даже не думаем об этом.

— Угу, — промычал я.

— На самом деле очень интересно побывать в супермаркете без копейки в кармане, — засмеялась ты.

— Это точно, — подтвердил я. — Держу пари.

Ты сказала мне, что оставила в поезде кошелек и жакет, а также купленные книги, работу, которую брала на дом, очки и мобильный телефон.

— Так или иначе, но все это уже пропало, — посетовала ты. — Хотя надо будет попытаться вернуть очки.

— Тебе следует заблокировать твои банковские карточки, — посоветовал я.

— Но как? — спросила ты. — Наверху лежит моя чековая книжка, там на внутренней стороне указан номер телефона, по которому нужно позвонить в течение двадцати четырех часов. Слушай, я тебя разбудила? Я даже не представляла, что уже столько времени, пока не зашла сюда и не глянула на часы.

— Не переживай, все в порядке, — успокоил я. — Ты же знаешь. Я дремал на диване.

— Кстати, я слышала птицу, — сказала ты. — Я как раз шла мимо в ту минуту, когда она запела, ведь они поют по утрам, кроме тех дней, когда совсем темно и не слышно пения других птиц. Интересно, что это была за птица. Какие птицы могут так распевать ночью?

— Погоди, есть кое-что поважнее, — напомнил я. — Надо заблокировать твои карточки, и ты должна это сделать сама. Не думаю, что они разрешат это сделать кому-то другому. Если я позвоню, вполне возможно, мои слова не воспримут всерьез.

— Меня на самом деле это мало беспокоит, — сказала ты. — Мне все равно. Пусть тот, кто их нашел, пользуется ими. Пусть возьмут все деньги, что лежат в кошельке. Да на здоровье! В любом случае на счетах почти ничего не осталось. Ну, разве что за исключением одного. Впрочем, на нем довольно приличная сумма. Может, ты все-таки позвонишь насчет этого счета? Это — золотая дебетовая карточка. Тебе не трудно? Другой счет меня не беспокоит. О Господи! Моя кредитная карточка! Кажется, она тоже осталась там.

Я записал «кредитная карточка» и сказал, что, если они не разрешат мне их заблокировать, я попрошу зарегистрировать утерю, чтобы снять с тебя ответственность за все, что произойдет после моего звонка. Потом посмотрел на часы. Десять минут четвертого.

— Будет лучше, если я сейчас же все сделаю, — рассудил я.

— Нет, подожди, — попросила ты. — Подожди еще минуту.

— А что с тем мужчиной, который скупает печенье? Представляешь, вдруг он делает покупки с твоей кредитной карточкой? — предположил я.

— Меня это не волнует, — сказала ты. — Не уходи. Послушай. Тебе слышно?

— Что? — спросил я.

— Тс-с-с. Слушай, — прошептала ты.

Донесся монотонный приглушенный стук, напоминающий биение какого-то промышленного аппарата. Возможно, это было биение моего сердца. Что-то так сильно застучало внутри, что меня аж качнуло в сторону, когда я стоял в холле с телефонной трубкой в руке.

— Ну, что, тебе слышно? — спросила ты.

— Едва, — ответил я.

И вдруг ты запела под этот стук. В тот миг, когда я пришел в себя, ты уже пела вовсю. «Прежде чем наложить макияж, макияж…»