Наташа Апрелева - У каждого в шкафу

Ознакомительный фрагмент

Рыбная кухня там была, в «Нептуне». Особо мы там не прожигали жизнь, заказывали какие-нибудь щучьи биточки с зеленым горошком и лимонад «Золотой ключик». Но было волшебно.

Я первый раз задумался именно на похоронах Капитана: что же это все так накидываются на его тело с поцелуями, россыпью красных цветов, плачем? Его ведь уже нет. Ни в скромном сосновом гробу, обитом синим, ни на кладбище у дубового креста — нигде.

Когда умерла Таня, все недоумевали, отчего я не рядом, где шатаюсь-болтаюсь, почему не участвую в бдениях над гробом. Только ты не удивлялся, ты все про меня понимал. Спасибо. Что бы я без тебя.

Я просто знал, что Тани нет в гробу. Вот только не мог никак уловить, где же она есть.

Может быть, я себя обманываю, и она не во мне?

Вот что самое главное, вот что самое страшное, а мой рецидив и кожа цвета шафран — это ерунда, и это — пройдет.

Ну или не пройдет, неважно.

от кого: [email protected]

кому: [email protected]

тема: Re: Тайный дневничок графомана

Кто из знакомых мне Харькоффф обещал не загоняться по своим закрытым дверям, пока валяется в больнице? Честно принимать питательные клистиры и оборачивания в холодную простыню?[4] Не помнишь, кто именно? Куриные приветы тебе.

от кого: [email protected]

кому: [email protected]

тема: Re: Re: Тайный дневничок графомана

Договоримся о терминах! Я обещал не изображать детектива. Что и выполняю. Твой дикий Хорек.

«Да ччччерт!.. — Маша прыгала на одной ноге, пытаясь натянуть узкие джинсы. — Черт, черт, черт!!!» Мокрая после душа нога отказывалась всовываться в штанину, а еще надо было в ворохе барахла найти что-то типа носков. Ворох Барахла — давно уже стал почетной штатной единицей в большой, царственно захламленной квартире и располагался на угловом гостевом диванчике. Раньше там часто заночевывала нянька сына, слегка аутичного подростка Дмитрия, а в последнее время — его неожиданно повзрослевшие друзья, вповалку, путая длинные ноги, разномастные волосы, хвостики ноутбуков и зарядки мобильников. Блузка на Маше уже была надета, бледно-розовая, в сомнительный розовый же цветочек и с отсутствующей одной пуговицей, но выбирать было не из чего. «Чтобы что-то постирать и погладить, — оправдала себя Маша по-быстрому, — сначала надо найти это что-то, а хрена моржового здесь что-нибудь найдешь!»

Вечерний и, судя по всему, необязательный вызов нервной мамочкой к хворающему чаду в больницу был совершенно некстати. Маша собиралась именно сегодня вечером приготовить нечто наподобие ужина, чем и порадовать «мрачного мужа», состояние которого опытная Машина мама точно определяла как «мужик на исходе». Мама знала, о чем говорила…

А человек, хорошо читающий по-русски, сейчас узнает немногое о Машином детстве, или, скорее — отрочестве.

— Мама, — тревожится Маша-подросток, — а вот лично тебя никак не трогает, что отец третью неделю отказывается вставать с постели?

— У него кризис среднего возраста, — без всякого выражения отвечает мать, третьим слоем выкрашивая короткие прямые ресницы, — переоценка ценностей. Оставь его.

Маша, имея в виду дочерний долг, заходит в родительскую спальню, где в позе зародыша лицом к стене скрючился отец. Под шерстяным одеялом без пододеяльника.

— Папау— зовет Маша-подросток.

— Я неудачник, дочь, — неразборчиво бубнит он, кусая стену, — гребаный неудачник, и жизнь моя не стоит, если разобраться, ничего. У меня не было даже и минуты славы, обещанной этим идиотом с раскрашенными рожами… Как его?! — неожиданно сердится отец. — Как?!

— Энди Уорхолл, папа, — успокаивает грамотная Маша, — Энди Уорхолл, а ты, к примеру, завтракал?

— Ненавижу завтрак, — убежденно отвечает отец.

— Яйцо всмятку? — продолжает соблазнять Маша, зная о его необъяснимом пристрастии к яйцам всмятку.

— Ннну не зна-а-аю, — капризно тянет он из-под шерстяного одеяла, — нне знаю… Трудно приготовить яйцо всмятку так, как положено… Сомневаюсь… Сможешь ли ты… Бездарная кулинарка…

«Прошла чертова уйма времени, — усмехнулась Маша, — одно остается неизменным — моя бездарность в кулинарии». Кроме приготовления пищи, требовали ответа электронные письма, не помешало бы пропылесосить для смеха огромные квартирные площади, а то и покуситься на пыль, а еще — Маша с отвращением поправила прическу — покрасить чертовы патлы, неделю лежит чертова краска, и нет чертовых тридцати минут… Или сорока? Уточнить на упаковке краски…

Из зеркала на Машу насуплено смотрела недовольная взлохмаченная рыжеволосая ведьма, в черных джинсах и босиком.

«Корова, — без эмоций оценила себя Маша, вслух немузыкально пропела: — А я жирная свинья, просто жирная свинья, я в грязной луже лежу, но ты не трогай меня, ведь эта лужа моя!..[5]», — и отправилась на поиски носков.

Носки, мелкая трикотажная гадость, не находились. В отчаянии даже заглянула в сынов бельевой ящик, удивленно обнаружила там отстегивающийся капюшон от куртки-сноубордки, пять рублей россыпью и свежий детектив Вэл Макдермид «Последний соблазн».

«Вот ведь что он здесь делает, собака? С ног сбилась… искала… прочитала две страницы… надо взять с собой, в такси, может, успею…» — Приятно увесистая светло-серая книжка отправилась в объемистую сумку, носков же так и не нашлось.

Маша независимо натянула кроссовки на голые ноги.

Нужно было бежать, таксист внизу уже бил копытом, по-видимому.

Маша ждет зиму. Именно зимой, выходя из дому без шапки, в нетеплом густо-фиолетовом пальто, безо всяких жлобских шарфов, Маша чувствует себя хорошо. Если она постоит без движения чуть подольше, то в уголках глаз у нее начнет блестеть иней — это не слезы, пальцы рук и ног приятно занемеют и можно будет заставить себя поверить, что все худшее позади.

Из дневника мертвой девочки

Его лицо я вижу гораздо чаще своего лица, зеркало рядом случается не всегда, что хорошо. Его лицо я знаю гораздо лучше своего, оно красивее, тоньше, ярче и нравится людям.

Нам по полтора года, в одинаковых пальто ковыляем по парку, заваленному листьями, мое пальто — желтое в серую клеточку, его пальто — серое в желтую клеточку, а шапки одинаковые, ярко-синие, и шарфы тоже. За концы шарфов, перекрещенные на спине, держится бабушка, быстро переступает легкими ногами, скоро мы вернемся домой, узкая улица с рядами смотрящих друг на друга деревянных избушек, наша — чуть в глубине, за смешным палисадником, в палисаднике мальвы, золотые шары и капризные анютины глазки.

Нам уже три года, по дороге из детского сада куплено редкое московское мороженое с красивым названием «Бородино», бабушка немного переживает из-за утерянных мною полосатых носочков, вполголоса ворчит что-то такое: не напасешься, не напасешься…

Когда вечером раздастся привычно-раздраженный крик кого-нибудь из соседей: «Вашу мамку ведут!» — она уже успокоится и покорно примет в объятия дочь, не держащуюся на ногах.

— Поверить не могу, что тебя когда-то называли умником Петровым, — с отвращением говорит любимая женщина. — Умный человек никогда не попал бы в такие сети, такие ловушки. А ты искусно ставишь капканы на себя самого, ловко набрасываешь на собственную элегантную шею лассо, с готовностью стремишься в лично сконструированные силки…

— Да дело даже не в твоем хваленом уме — с отвращением говорит любимая женщина, — дело в простейшей вещи. Всем известная и штампованная фраза. Но очень точная. Когда хотят — находят причины, когда не хотят — ищут поводы. Ты менять ничего не хочешь.

— А я хочу, — говорит любимая женщина и отводит взгляд в сторону, — и я поменяю. Мне многое стало ясно, когда ты, как кролик, улепетывал от своего однокашника. Как ты испугался! О, как ты испугался! Оказался застигнутым на месте преступления — прогуливал дочь в скверике… Что может быть постыднее!..

Умник Петров не говорит ничего. Смотрит на любимую женщину. Когда она сердится, ровные брови черной молнией сходятся на тонкой переносице, а на щеках разгорается румянец цвета малины. Это красиво, понимает Петров. Он расстроен.

Рассматривает свой расстегнутый манжет, поправляет круглые очки, качает немного нервно ногой, на нем клешеные синие джинсы — как всегда. Такое уж это дело — собственный стиль — думает Петров, ему остаешься верен всю жизнь.