Лишний в его игре - Филипенко Алена Игоревна

Он мотает головой:

— Я передумал учиться. Буду работать.

— Где? На мойке? — потрясенно говорю я.

— Да. Там нормально платят.

Я ничего не понимаю. Я не узнаю Даню. Это не он.

— Это ведь не твое решение, да? — спрашивает мама подозрительно.

— Мое.

— Не обманывай!

— Не обманываю. Я решил пойти работать. Мне нужны деньги.

— Но они  забирают у тебя все! — возмущаюсь я.

— Я отдаю сам. — Даня сейчас похож на робота. Нет эмоций, а слова будто заучил. — Хочу помогать семье.

— А как же твоя мечта? — Мама растеряна. Даня молчит. — Это не дело. Я тебя не узнаю! Что они с тобой сделали?

И снова — молчание.

— Это я виновата, — говорит мама с болью. — Я не должна была тебя отпускать.

— Дань, — окликаю я. — Мы с мамой решили тебя забрать.

Он поднимает на нас глаза. Во взгляде — недоверие. И ничего больше.

— Забрать? — глухим эхом повторяет он.

— Да, мы заберем тебя у Нонны. Ты будешь жить с нами. Всегда.

Он безнадежно мотает головой:

— Это невозможно.

— Все возможно, — уверенно возражает мама. — Нам нужно обратиться в органы опеки, рассказать им, как с тобой обращаются дома. Как заставляют работать, не разрешают учиться. Опека проведет проверку, все увидит своими глазами. Через суд лишит Нонну родительских прав, после чего я возьму над тобой официальное опекунство.

Звучит убедительно. План выглядит отличным. И кажется, что все… просто?

Даня слушает, но со странным равнодушием. Кажется, даже не осознает суть слов.

— Но, — добавляет мама, — ты должен нам помочь. Именно тебе нужно рассказать все сотрудникам опеки, только тебе они поверят.

Даня задумывается. Я воодушевляюсь. Он просто не может не пойти навстречу!

Какое-то время он молчит, с тоской смотрит на столик рядом, где сидит семья. Там два мальчика лет семи, светленький и темненький, устроили потасовку за последний кусок пиццы с пепперони. Наконец он говорит, и каждое слово падает тяжелой гирей:

— Я хочу остаться со своей семьей.

Мама пораженно смотрит на него. Я не верю ушам. Нет… ничего не понимаю.

— Что? Ты хочешь остаться с Нонной? — выдыхает мама.

— Дань, очнись! — сержусь я. — Перестань вести себя как зомби! Как же твое письмо? Ты же писал, что хочешь быть с нами!

— У меня своя семья, — упрямо и глухо говорит он.

Теперь он меня дико злит. Хочется как следует его встряхнуть, я еле сдерживаюсь. Все идет не по плану! Да почему? Может, сдернуть с его шеи эту дурацкую шишку и зашвырнуть в угол? Вдруг хоть тогда он очухается!

Мы с мамой долго его упрашиваем, но впустую. У нас ничего не выходит. Во время очередной маминой попытки достучаться волосы лезут Дане на глаза, и он встряхивает головой, чтобы их убрать. И тут я замечаю у него на лице, рядом с виском, синяк. Мама тоже его видит. Осекается на полуслове, меняется в лице.

— Даня, это что? — испуганно спрашивает она.

Он сразу понимает, о чем она, и закрывает синяк волосами.

— Да ничего, ерунда.

— Это же Нонна? Или твой отчим? — спрашиваю я сдавленно.

— Нет. Это я просто ударился.

Ну конечно. Хочу ринуться к Дане домой и накинуться на Грузного.

— Ты врешь, — жестко говорит мама и добавляет с болью: — Так нельзя, Даня. Такое нельзя спускать им с рук. Очнись! Почему ты не можешь понять, что то, как ты живешь, это не норма? И главное — это можно изменить.

— Никто меня не бьет. И вообще, мне пора домой. — Он смотрит на нас, и впервые в его глазах что-то загорается. — Я рад был вас увидеть. Рад, что у вас все хорошо. У меня… Все нормально, — добавляет он неуверенно и слабо улыбается, чтобы нас убедить. — Правда. Вам не о чем беспокоиться. И я не хочу ничего менять.

Домой мы возвращаемся, не проронив ни слова.

— Мы ведь не отступим? — Я первым нарушаю тишину.

Мама молчит. Ее молчание меня пугает.

— Мам? Скажи, что ты не передумала. Мы не можем его бросить! — Я чуть не плачу от бессильной злости. — Ты понимаешь, что, если ты сдашься, я просто поеду за ним и заберу его сам? Но сюда я уже не вернусь. Мы уйдем в лес, будем жить в палатке. Есть грибы и ягоды. Я даже рыбу научусь ловить. А потом я найду работу и буду нас содержать, чтобы он мог учиться. И я сделаю это.

Мама крепче сжимает руль, костяшки пальцев белеют: верит, что сделаю.

— Тебе не придется. Мы заберем его, — в конце концов говорит она. — Но это будет гораздо сложнее, чем я думала.

* * *

Мама идет в отдел опеки и попечительства. Органы опеки созывают комиссию. Проверяют условия жизни Дани, приходят к нему домой, опрашивают Нонну, соседей, учителей в старой школе. Конечно, они расспрашивают и самого Даню.

Он упрямо повторяет им то же, что и нам: у него все нормально, никто его не бьет, из школы ушел сам. Сотрудники опеки разводят руками: нарушений, за которые можно лишить Нонну родительских прав, они не выявили.

— Его запугали! Вы посмотрите на него, он весь зашуганный, ему явно угрожают, — говорит мама с отчаянием, когда мы в очередной раз приходим в отдел опеки.

Сидим в небольшом душном кабинете. Обстановка удручающая. На полу — советская плитка «шашечками»: бордовые квадраты чередуются с желтыми. Стены покрашены уродливой желтой краской, а дверь и оконные рамы почему-то синие. Мебель старенькая, дешевая, на подоконнике — полудохлые растения в горшках, на стене — календарь с дельфинами.

Даня здесь же. А еще здесь Нонна. Почуяв, что пахнет жареным, она ловко прикинулась образцовой матерью. Даже стала следить за собой и сейчас выглядит вполне прилично, где-то раздобыла деловой костюм. По бешеному взгляду Нонны я понимаю, что она хочет снова вцепиться маме в волосы, но всеми силами держится. Знает: если она сорвется, это не пойдет ей в плюс.

— Ну о чем вы говорите? Какое плохое обращение? — Нонна строит из себя жертву. — Да, мы живем небогато. Я не могу дать сыну то, что имеют многие его сверстники, хотя очень, очень бы хотела. — Нонна пускает слезу. — У меня сердце разрывается, когда я вижу других детей, у которых есть все эти телефоны, компьютеры, модные вещи, а рядом — моего Даньку в старенькой одежде…

Она всхлипывает. Глаза действительно блестят от слез. Какая актриса!

— Даня, — обращается к нему сотрудница опеки, худая женщина с короткой стрижкой и длинной шеей, одетая в бордовый свитер и широкие черные брюки. — Я тебя уже спрашивала неоднократно, но все же спрошу в последний раз. У тебя все нормально дома?

— Все нормально, — повторяет он как заведенный.

— Тебя не обижают, не заставляют делать что-то против твоей воли?

— Нет, ничего такого.

— Ну и хорошо. — Сотрудница даже как-то выдыхает от облегчения. — Дело мы заводить не будем. Оснований для этого нет.

Она демонстративно захлопывает свою тетрадь, где делала какие-то пометки, показывая, что заседание окончено. Все встают.

На маму больно смотреть. Она не отрывает от Дани глаз. Он, не смотря ни на нее, ни на меня, идет к выходу — будто вообще никого не видит. Ощущение, что здесь находится только его оболочка, а сам он где-то очень далеко.

— Даня, — умоляет мама. — Пожалуйста, скажи им правду, не бойся.

Он притормаживает.

— Даня, пойдем. — Нонна мягко обнимает его за плечи и подталкивает к двери.

Внутри меня разрастается пустота. Неужели это все, мы проиграли?

Но тут открывается дверь, и в кабинет влетает брат Дани, Рома. У него запыхавшийся вид, на лбу выступили капли пота.

Он с ненавистью смотрит на Нонну и выпаливает:

— Не верьте ни единому ее слову. Она чудовище.

 Даня

 30