Филип Дик - Голоса с улицы

– Идет, – Хедли взял у нее виски. Руки женщины были ледяные, а сама бутылка – влажная от ночной измороси. – Постойте лучше перед обогревателем, – сказал он Марше. – Я налью.

Хедли вылил остатки молочных коктейлей в унитаз, вымыл картонные чашки и плеснул в них виски. Когда он вернулся в комнату, Марша свернулась клубком на диване: глаза широко раскрыты, ладони сжаты, лицо грустное и поникшее.

– Что случилось? – спросил Хедли.

– Я… не думала, что это будет вот так, – она обреченно улыбнулась ему, скривив губы. – Я возвращалась к вам: все должно было быть прекрасно. Мы вдвоем… понимаете, – Марша взяла чашку. – Спасибо.

– Разве вы не чувствовали этого всякий раз? – безжалостно спросил Хедли. – Подцепляя кого-нибудь новенького, разве вы не надеялись, что он – тот единственный?

Марша сгрудилась, жалобно уставилась в пол и безмолвно покачала головой.

– Я хорошо знаю, что всегда это чувствую, – неумолимо продолжил Хедли и, отпив виски, уставился на нее. Он почти не испытывал сочувствия к женщине и отстраненно наслаждался своим поведением. – Думаю, я не остановлюсь, пока не потеряю надежду от старости.

Женщина не шелохнулась.

– Выпейте виски, – сказал Хедли.

Послушно, точно брошенное дитя, Марша подняла чашку и выпила.

– Отлично, – удовлетворенно произнес Хедли и тоже выпил: виски опустилось на самое дно желудка и улеглось там твердым шариком, отчего Хедли подурнело. Предстояла пьянка знакомого типа – с тошнотой и раздражением. Но у него не было выхода: чем больше он пил, тем сильнее прояснялись мозги, а мысли становились холодными и чеканными. Комната приобрела металлический, блестящий оттенок: легкое онемение рук и лба вызвало лишь еще большую отрешенность, словно и Хедли, и сидящая на диване женщина были ненастоящими. Словно сама комната была искусственным макетом.

– Пейте, – грубо приказал он опять.

Минуту женщина посидела, крепко сжимая объемистую картонную чашку, а затем отчаянно, судорожно стиснула ее: картон прогнулся и смялся, темные струйки виски потекли между пальцами на ковер. У ее ног образовалась лужица, похожая на звериную мочу. Марша рухнула вперед и безвольной грудой сползла на пол.

Хедли поставил свою чашку и опустился рядом с ней на колени.

– Простите, – сказал он, хотя по-прежнему совершенно ничего не чувствовал: в душе все было холодным, как сталь. Вытянув руку, Хедли убрал темно-каштановые волосы с ее глаз. – Я не хотел. Я просто устал.

Марша кивнула.

– Да еще эта мерзость, – он встал, схватил чашку с виски, отнес к двери и вышвырнул ее наружу. Виски расплескалось по ступенькам, Хедли захлопнул дверь и вернулся к Марше.

– Я в порядке, – сказала она. – Будьте добры, принесите мою сумочку? Я положила ее на туалетный столик.

Он нашел сумочку и передал ей. Марша вытерла глаза, высморкалась и села, сжимая в руках носовой платок.

– Хотите вернуться? – спросил Хедли.

– А вы?

Хороший вопрос. Но Стюарт уже продумал ответ: он знал о своих чувствах еще до того, как вышел из магазина.

– Нет, – сказал Хедли. – Я не собираюсь возвращаться. Хочу покончить с этим.

– Я тоже, – шепнула Марша, встала и, шатаясь, повернулась к туалету. – Извините. Я сейчас приду. Можно?

Хедли отпустил ее, и она закрыла за собой дверь.

Марша вышла с улыбкой на лице. Она умылась и немного подкрасилась, но глаза распухли и покраснели: когда она приблизилась к нему, ее губы задрожали.

– Наверное, я выгляжу не очень привлекательно, – трогательно сказала Марша.

– Неплохо выглядите, – уклончиво ответил Хедли. Она причесалась и немного надушилась – вероятно, одеколоном или дезодорантом. Хедли это мало волновало: женщина была для него пустой, обезличенной оболочкой, лишенной особого очарования. Он осознавал тот сгусток недовольства, который носил в себе, сколько себя помнил: кроме этого, там почти не было ничего другого. Да и само это недовольство Хедли до конца не понимал и не контролировал… Казалось, оно даже не является его единоличной собственностью.

Марша мечтательно сказала:

– Вы не могли бы сделать кое-что для меня? Типа подарка.

– В чем дело?

– Я хочу, чтобы вы поцеловали меня первым.

Хедли улыбнулся.

– Следующий! Неси обеденный судок.

– Что это значит?

– Армейское выражение. Это значит… – Хедли положил руки на ее худые плечи. – Трудно объяснить. В данном случае это означает, что вы меня слегка пристыдили.

Марша запрокинула лицо, и он быстро поцеловал ее в губы. Они были холодные, влажные и слегка липкие. Она вмиг обняла его за шею и жадно притянула к себе. Расставшись со своей циничной позой и высокомерным умничаньем, женщина стала хрупкой и слабой: Хедли больше не испытывал такого же благоговейного страха, как раньше, и ненадолго позволил ей страстно впиться руками в его волосы и кожу головы, но затем вырвался и отвернулся.

– Только не на диване, – решительно сказал Стюарт. – Он типа раскладывается: так будет удобнее.

– Ладно, – безысходно сказала Марша.

Они разложили диван-кровать. Марша нашла в туалетном столике простыни и одеяла и аккуратно, заботливо застелила постель: простыни были хрустящими, крахмальными, белоснежными.

Как только Марша выпрямилась, Хедли выключил лампу: комната погрузилась во мрак – лишь из приоткрытой двери туалета лился неяркий свет.

– Входная дверь заперта? – спросил Хедли.

– Вам… кажется, так будет лучше?

– Да, – сказал он и запер дверь на засов. – По крайней мере, на этот раз.

Когда Хедли вернулся, Марша сидела на краю кровати, не сводя с него глаз и сцепив руки. Выжидающе наблюдая, она привстала, как только он пришел обратно.

Хедли снял булавку и ослабил галстук.

– Погнали, – сказал он. – Раздевайтесь.

Ее пальцы беспомощно дернули молнию на юбке.

– Я… – Начала Марша и осеклась.

Не обращая на нее внимания, Хедли снял галстук, а затем рубашку, положил их на подлокотник стула и уселся, чтобы развязать шнурки. Стоя у кровати, Марша медленно стянула блузку через голову, положила ее на туалетный столик и приступила к юбке. Оба снимали с себя одну одежку за другой. Оба молчали и не смотрели друг на друга: когда Хедли полностью разделся, у кровати стояла голая, несчастная Марша – ее худое тело белесо отсвечивало в полумраке комнаты.

– Можно мне… сначала покурить? – взмолилась она.

– Нет, – он схватил ее и потащил к кровати: Марша споткнулась и повалилась на пол, ощупью пытаясь за что-нибудь ухватиться. – Пошли – нечего упираться.

Марша отпихнула одеяла собственным телом, осторожно придвинулась к стенке, и Хедли лег рядом с ней. Минуту он бесстрастно таращился на нее: под его холодным испытующим взглядом женщина в страхе отпрянула, плотно сжала ноги, ссутулила плечи и крепко скрестила на груди руки. Наконец, когда Хедли так ничего и не сказал, Марша выпалила:

– Стюарт, ради бога перестань. Оставь меня в покое!

Он целеустремленно потянулся и погладил Маршу. От его прикосновения ее плоть подернулась рябью и зашевелилась: живот и бедра покрылись гусиной кожей. Марша слегка застонала и съежилась, вжимаясь в стенку, но Хедли схватил ее и решительно потянул к себе.

– Слишком поздно отступать, – сказал он. – Раз постелила постель, готовься к траху.

Марша пронзительно вскрикнула, когда он раздвинул ей ноги и вошел в нее: в спину Хедли впились ее дрожащие ногти. Резким толчком колена он запрокинул ее бедра, прогнул ее тело и высоко задрал ее ляжки, так сильно сдавив ягодицы, что Марша тяжело задышала от страха. Внизу под Хедли металось ее искаженное лицо: зажмурив глаза и обнажив побелевшие десны, Марша задыхалась и судорожно ловила воздух, переворачиваясь с боку на бок, а по шее катились огромные, ледяные капли пота. Хедли повыше поднял над ней грудную клетку: спокойно глядя на нее с огромного расстояния, он педантично совершал изощренные сексуальные движения, пока, наконец, вцепившиеся в спину женские пальцы не вынудили его отстраниться.

Хедли немного обождал, перекуривая и наблюдая. Марша лежала и глубоко дышала, по-прежнему не открывая глаза и натянув на себя простыню. Измученная и напуганная, она повернулась на бок и подтянула колени к животу – странная, выразительная поза эмбриона, которая дала Хедли пищу для размышлений. Немного спустя он подкурил вторую сигарету и передал ей. Марша взяла ее онемевшими пальцами и исхитрилась вставить между зубами., Ослабевшая, точно выжатый лимон, вскоре она слегка выпрямилась и безмолвно уставилась на Хедли, жалостливо прикрывая простыней свои маленькие заостренные груди.

Непонимающим взглядом Марша наблюдала, как он потушил свою сигарету, забрал сигарету у нее и тоже потушил. Лишь когда Хедли снова повалил ее и отшвырнул простыню, Марша осознала, что это только начало. Она ожесточенно, яростно отбивалась: била его в грудь, царапала ему лицо, кусалась, визжала, материлась и голосила, обреченно брыкаясь. Без малейших эмоций, с надменным и отрешенным видом Хедли раздвинул ей ноги и еще раз вогнал свое огромное естество в ее отчаянно протестующее тело. В трепещущую полость он излил всю свою ненависть, страдание и недовольство, таившиеся глубоко в душе, точно лужа с илистой, стоячей водой.