Дон Делилло - Имена

Кожа на его лбу и щеках была шероховатой на вид, как шагреневая. У него были длинные запястья и кисти. Постепенно два камня начали приобретать слегка заостренную форму. Он тер их друг о друга час за часом, день за днем. У Берн появились галлюцинации. Слышно было, как она стонет и повторяет нараспев какие-то фразы. Она выползала помочиться на четвереньках. У них кончилась еда, и трое мужчин отправились на поиски отбившейся от стада козы. Сам не зная зачем, Оуэн пошел в хранилище к Берн. Затвор был на месте — глиняная крышка футах в трех от земли, которую фиксировал деревянный брусок, пропущенный в два гнезда. Оуэн снял крышку и наклонился, вглядываясь в бункер. Она сидела в темноте. Пол был усыпан сухими стеблями и травой. Ее лицо повернулось к нему и застыло без признаков узнавания. Он мягко предложил ей принести воды, но отклика не последовало. Он стал рассказывать ей, что запах корма для животных напоминает ему о детстве, об элеваторах для зерна и ветряных мельницах, о херефордах[39] в загонах для погрузки скота, о погнутой металлической вывеске на кирпичном домике у окраины города (он не думал о ней тридцать лет): «Фермерский банк». Он стоял около бункера, глядя на ее запрокинутое лицо, белеющее в затхлом воздухе. Она смотрела на него.

Покинутый город походил на землю, переоформленную в глыбы, на странное творение ветра, несущего песок. Сингх сложил ладони чашечкой, чтобы попить из глиняного кувшина. Один из других мужчин сидел на корточках в пыли. С такого расстояния город был почти всегда погружен в тишину. Оуэн выпил воды. Когда опустились сумерки и с холмов потянуло ветром, он смотрел, как зола летит и вьется вокруг импровизированного вертела. Появилось ночное небо, усеянное дробью пылающих миров.

— Кто тот человек, которого вы ждете?

— Какой человек?

— Эммерих мне сказал.

— Ача. Сумасшедший. Псих, понимаете? Годы скитается в этих краях.

— Он поблизости от города? Откуда вы знаете, что он направится сюда?

Сингх смеется.

— Да, он совсем близко.

— Откуда вы знаете?

— Да просто видел. Вы только что ели его козу.

— Старик с бородой, более или менее в лохмотьях?

— Он самый. Он все идет. Глупая голова не дает ногам покоя. Недолго ему ходить осталось, это уж точно. Может сесть и ждать стервятников. Стервятники — труженики пустыни.

— То есть вы ждете, когда он войдет в город.

— Вы сами знаете. Вы ведь теперь член группы.

— Неправда.

— Конечно, вы член группы.

— Нет, неправда.

— Дурак. Конечно, правда.

На сей раз повествование прервал Оуэн: он потянулся к книжечке, которую я оставил лежать у медного подноса, к учебнику языка хароштхи. Он вернул его на прежнее место, на поднос. Оттенки серого и коричневого. Свет, отступающий к дальней стене. Определенное количество предметов, определенное расположение. Он сидел, глядя на свои руки.

— Что Сингх понимал под словом «мир»? — спросил я.

— Все и вся плюс то, что сказано или могло бы быть сказано. Хотя не в точности это. Скорее то, что включает это в себя. Пожалуй, так.

— Что случилось потом?

— Я устал, Джеймс.

— Постарайтесь продолжить.

— Важно не ошибиться в словах, найти верный тон. Быть точным — это все, что осталось. Но я не думаю, что сумею сейчас с этим справиться.

— Вы были с ними. Узнали вы имя культа?

Он поднял глаза.

— Никто из них так и не сказал мне этого имени, хотя я пускался на любые хитрости и уловки, чтобы его выпытать. Даже после того, как Сингх назвал меня членом их группы, он не открыл мне названия культа.

— Он вас дразнил.

— Да, он начал искать моего общества ради развлечения, ради поддержания собственного духа. Я был в некотором роде их силой и вдобавок — сторонним наблюдателем и молчаливым критиком, первым за все время их существования, что тоже было симптомом их близости к концу.

Я рассказал Оуэну о своей поездке на Мани, о встрече с Андалом. Рассказал о большой скале, на которой были написаны, а потом замазаны дегтем два слова. Их написал Андал, сказал я. Это был его способ вырваться на свободу. Я сказал Оуэну, что считаю эти слова названием культа.

— Какие это были слова?

— Та Onómata.

Смотрит на меня со странным любопытством.

— Черт возьми. Черт возьми, Джеймс. — Начинает смеяться. — Возможно, вы правы. Даже наверняка правы. Тут есть какой-то жутковатый смысл, верно? «Имена».

— Я был прав во всем, что касается культа. Насчет Андала, названия, схемы их действий. И отыскал их почти сразу же, как приехал на Мани, хотя сначала сам того не понял. Я просто в ужасе по этому поводу, Оуэн. Моя жизнь идет мимо, и я не могу ухватить ее. Она ускользает от меня, ставит меня в тупик. Моя семья на другом полушарии. Ничто у меня не ладится. Этот культ выглядит моей единственной устойчивой привязкой. Он — единственное, насчет чего я всегда оказывайся прав.

— Вы серьезный человек?

Его вопрос озадачил меня. Я не понял, что он имеет в виду, и сказал ему об этом.

— Вот я — несерьезный, — ответил он. — Если бы вы захотели сложить о моей жизни и похождениях поэму вроде гомеровских, я мог бы предложить вам хорошую первую строчку. «Это история человека, который был несерьезным».

— Вы самый серьезный человек из всех, кого я знаю.

Он рассмеялся и махнул рукой. Но я еще не был готов закрыть тему.

— Так что вы имеете в виду? Вы считаете меня несерьезным, потому что я писал разную ерунду, все подряд, потому что я работаю в гигантской корпорации?

— Вы знаете, что я не то имел в виду.

— Для меня важно иметь простую работу. Бумажную. Стол и ежедневные обязанности. По-своему я тоже стараюсь держаться поближе к людям и к труду. Это какая-то глубокая потребность, которую я стараюсь удовлетворить.

— Конечно, — сказал он. — Я не хотел задеть вас, когда спрашивал. Простите меня, Джеймс.

Наступило молчание.

— Вы понимаете, что мы делаем? — наконец произнес я. — Мы топим ваш рассказ в комментариях. Тратим на отступления больше времени, чем на саму повесть.

Он налил из кувшина воды.

— Я чувствую себя одним из вашей толпы, — сказал ему я. — Из тех, у кого не хватает терпения дождаться, пока рассказчик вновь соберется с мыслями. Давайте продолжим. Где люди в вашей истории?

— Чем ближе к концу, тем мне труднее. Задержки я только приветствую. Мне вовсе не хочется продолжать.

— Нарисуй нам их лица, скажи, что они говорили.

Эммерих выслеживал жертву. Он сообщил, что иногда перемещения старика можно бывает предсказать. Часть дня он шел на запад, потом на северо-восток, потом снова на запад, потом на юго-восток. Описывал контур воображаемых песочных часов? Порой он забредал в холмы, жил там день-другой с пастухами верблюдов или с какими-нибудь кочевниками, вдали от всех дорог. В часы песчаных бурь он сидел на месте (как и Эммерих, если ему случалось оказаться поблизости), закрывая лицо платком, когда солнце бледнело, небо исчезало, а ветер начинал выть. Он был очень стар и далеко уйти не мог. Время, погода, его неверная походка предполагали, что он приблизится к Хава-Мандиру в течение двух дней — одинокий, голодный, бормочущий.

Берн рвало кровью. Три или четыре раза в день Оуэн снимал крышку ее бункера и говорил с ней. Судя по ее виду, она уже не испытывала голода, все глубже уходя в штопор необратимого истощения. Он говорил тихо и плавно. У него всегда находилось что сказать. Что-нибудь всплывало на ум, едва он наклонялся к отверстию. Он словно наносил ей визиты, вел светскую беседу ни о чем. Ему хотелось утешать ее, купать в звуках человеческого голоса. Он верил, что она его понимает, хотя подтверждений этому не было. Раз в день он приносил ей воду. Она уже не могла удержать ее в себе, но он все равно приносил, опуская в отверстие сложенные чашечкой ладони и пытаясь напоить ее из них. Ее глаза ежедневно росли в глазницах, лицо стало уходить в череп. Он садился напротив нее и позволял своим мыслям блуждать свободно. Теперь его мысли блуждали почти все время.

Сингх точил камни.

— Отличный денек, правда? Тепло, или лучше сказать, прохладно? Зависит от обстоятельств, да?

Указательными и средними пальцами обеих рук он рисовал в воздухе кавычки, заключая в них слова «тепло» и «прохладно». Потом внимательно изучил один из камней. Ача. Хорошо.

— Как его имя? — спросил Оуэн.

— Хамир Мазмудар.

— Что оно значит?

Сингх бурно расхохотался, стуча камнями друг о дружку. Явился серый от песка Эммерих. Он посмотрел на Сингха и протянул руку в сторону дальних полей, засеянных просом. Там была фигура, которая медленно двигалась к городу. В темнеющем небе кружили большие птицы. Оуэн смотрел, как поднимается бледная луна. Ему подошло бы ее тело — печальное, расплывчатое.