Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

Ответь мне хотя бы на этот вопрос!

Кто здесь — люди, а кто — нелюди?!.

Кто?

— Среди этих троих офицеров, там, на Мёртом поле, был…? — осторожно спросил молодой Цахилганов,

но опустил руку, так и не осмелившись указать пальцем на отца.

Полковник Цахилганов смолчал, глядя перед собой на степную дорогу с особой внимательностью. Он старательно объехал глубокую выбоину,

думая о своём,

и уставился в горизонт,

не прибавляя скорости.

Провёз, значит, сына по местам своей боевой славы…

Шумит мотор. Постукивает всё же едва слышно кар-

дан. Только не слышит этого полковник Цахилганов. Мысли отца улетают сквозь время, блуждают где-то, до неведомых предвидений простираются,

— стираются — стираются —

истаивают…

И всё оттягивал он, помнится, ворот рубахи.

Левой рукой, помнится — оттягивал тогда,

словно его что-то душило.

— Страшное дело — мимикрия, — снова забормотал полковник,

— закружил — по — прежним — мысленным — петлям — в — сотый — раз —

когда машина выбралась на грейдер. — Они, потомки недобитков, растворились, подстроились под нас, приспособились… Временно приспособились. Они плодятся. Их гены, уже во внуках, скоро дадут себя знать самым роковым образом. Что с этим делать? Их становится во власти всё больше — в верхах, в самом сердце партии. Ох-хо-хо. Их я чую за версту. Материк всплывает! Понимаешь ты? Целый материк! Однажды он освободится от нас рывком, ломая границы и судьбы…

Потом будут говорить, что всё это — вражеские эксперименты над безвольным, безалаберным русским народом… Но на самом деле это — материк! Всплывает он. Всплывает старая уничтоженная белая Россия… Только этому материку очень скоро понадобятся те же самые методы, что были у нас! Белый материк должен будет быстро избавиться от многих старомыслящих — чтобы выжить. Да, чтобы страна устояла, не развалилась при очередной раскачке, наши методы им понадобятся — позавчерашним нашим идейным врагам. А это — новые мёртвые поля. Новая кровушка… Вот в чём весь фокус и сосредоточен…

Но есть сила, которая — одна! — сплотит весь наш народ: потомков жертв, потомков палачей. И примирит всех навеки. Это — открытая агрессия извне. Или же ползучая оккупация. Запомни: борьба за свой народ сплотит нас и спасёт. В ней, одной, утонут все красно-белые противоречья…

Да, общий враг нашего народа…

— он — один — сплотит — и — никуда — не — денется — и — попляшет — он — у — нас — тогда — у — единых — и — воспрявших — для — свержения — ига — чужеземного — мать — перемать!..

— А те, трое, куда делись потом? Я про офицеров,

— про — карателей — доброхотов.

Константин Константиныч бросил на сына быстрый, ускользающий взгляд.

— Все трое… быстро поднялись в должностях, очень быстро, — рассеянно ответил он. — Да толку что? Всё уже затормозилось… Поздно, всё поздно! Правда, этого ещё никто не понимает…

Тепло в машине, хорошо. Студёный ветер, качающий пожухлые, траурные кусты караганника — он весь там, за пределами маленького, уютного мира, движущегося в мире большом, неприветливом, холодном. «Люди — нелюди!» — прятал снисходительную улыбку младший Цахилганов. Романтик он оказывается, полковник-папа. И ведь не втолкуешь ему, что в основе жизни лежит совсем другое деление: выгодно — не выгодно.

Кто выгоду прошляпил, тот и жертва. И нечего такому простофиле на что-то или на кого-то пенять…

Сохранность маленького тёплого собственного мира выгодна человеку. Удержись только в нём любыми — любыми! — способами. А выкинуло тебя из него без порток,

в мир большой, холодный, бесприютный —

пропал ты, брат,

если другого не подставишь.

И здесь — либо ты ближнего сожрёшь, либо он тебя,

— не — взирая — на — убеждения — национальность — принадлежность — к — партии — движению — направленью…

Вот и вся недолга.

Отец привык многое недоговаривать. А сын давно уже научился дожимать его —

упорным, многократным возвращеньем к тому, о чём полковник хотел бы умолчать.

— Слушай-ка, отец, там из караганника торчала какая-то… старая трансформаторная будка, что ли?.. Только низкая, низкая совсем. Что за крыша высовывалась?

— А-а-а… Ты про металлолом?

Константин Константиныч включил «дворники»: стёкла были припорошены чёрной пылью —

сухим — летающим — прахом.

Теперь полковник напряжённо смотрел, как ритмично вычищается полукруг,

— и — разрастается — светлое — поле — видимости.

— Что за будка? — не понимал его напряжённости и торопил с ответом сын. — Ты же говорил: Мёртвое поле там,

— траурное — место.

— Не будка. Вентиляционное отверстие старое, — нехотя ответил отец.

— …Для чего оно? Если даже шахты рабочей, по-моему, никогда не было внизу? Точно же! Я карты видал.

— Видал, да не те. Много ты про шахтные ходы знаешь… Раздолинка. Вон, впереди, — кивнул старший Цахилганов. — Подъезжаем…

— Раздолинка, — сказал он ещё раз, въезжая в посёлок. — Ну, как? Хорошо наши политзаключённые строили?

Эка невидаль…

Саман да тёмная глина. Глина да саман. Но… крашеные белым наличники. Везде — белым.

Младший Цахилганов опустил ветровое стекло и стал читать по вывескам названия улиц. С Вольной они повернули на Свободную. Потом проехали медленно туда, где начиналась тополиная аллея. И полковник Цахилганов видит то, чего не видно сыну.

Прошлое — светит — всем — как — бывшее — Солнце — оно — светит — с — каждым — годом — немного — слабее — но — всё — же — прошлое — светит — каждому — своё — прошлое.

…Женщины под конвоем месят босыми ногами глину в яме, вырытой строго по кругу. Жидкую глину с навозом и колкой соломой…

Сохнут под небом тяжёлые сырые брикеты, разложенные по жаркой полынной степи —

для новых домов на улице Вольной.

…Месится заключёнными женщинами в белых косынках липкая глина с вонючим навозом —

ведь ещё не построена улица Свободная.

Две новые улицы для лагерной обслуги вырастут здесь к зиме!

Вольная. И Свободная.

…Раскачиваются, клонятся вперёд, изнемогают женщины с расцарапанными, красными, опухшими коленями —

они плетутся по кругу, друг за другом,

в крутом чавкающем вязком месиве по икры,

под пламенеющим кругом Солнца.

…Измождённые женщины с заткнутыми за пояса подолами ведут свой унылый тяжёлый хоровод от рассвета до заката. И хоровод разных небесных солнц

— ибо — каждое — они — провожают — как — последнее — в — жизни — и — встречают — каждое — будто — вновь — народившееся — новое — Солнце —

плывёт, качается в их глазах, изъеденных слёзной солью… Жарко.

Кто-то из них не погибнет и уедет, не скоро. А обслуга не уедет отсюда никогда. С улицы Вольной, с улицы Свободной —

обслуга, заключённая в дома из навоза и глины.

И старший Цахилганов сердцем с теми, кто здесь — пожизненно. Потому что они, надзиратели высшего государственного порядка, служат общему делу в диком этом краю постоянно,

а не отбывают срок, как некоторые —

те, кого вовлекла, закрутила, завертела в страшные хороводы братоубийственная нескончаемая гражданская война, не стихающая никогда — до самой войны с чуземцем…

Да, полковник Цахилганов пожизненно — с блюстителями исправляющего и карающего закона! Даже с временно оказавшимися не у дел,

удел их общий таков, и он не собирается менять его на иной, потому что менять — всё равно, что предать всех,

кто живёт внутри этой высохшей глины и смотрит сейчас, тоскуя от безделья, из окон с белыми наличниками — на улицу Вольную, на улицу Свободную,

смотрит, заключенный сам же в глину

навечно…

Но вдруг отцу становится скучно.

— Вон в том Доме культуры заключённая Русланова пела, — подавив зевок, указывает он на здание с жёлтыми колоннами. — Закрой, сквозит. Хорошо — пела — красная — богачка. Про старые валенки.

«По морозу босиком». М-да…

— Хочешь сказать, поделом ей?

— Приказы не обсуждаются. Обогащение есть обогащение: отрыв от идеи равенства трудящихся… Талант есть талант. И он тоже — отрыв от равенства… К тому же, была она женщина, мягко говоря… своенравная! Всё-то выпячивала свою исключительнось! Не от большого ума, конечно… А любая исключительность нами ох, как не приветствуется! Мы должны были построить общество равных — равных — возможностей! Для всех!.. Вот она — высота нашей красной идеи.