Роберт Уоррен - Место, куда я вернусь

И она добавила, что кобыла принадлежит той паре, с которой я только что познакомился, — Холлингсвортам из округа Моури. Он знает толк в лошадях, сказала она, «но ни в чем больше». И добавила: «Уж во всяком случае, в женщинах ничего не понимает». Мне и без этого было ясно, что миссис Холлингсворт — безусловно, женщина совсем другого сорта, чем моя ученица, в ее легком голубом платье в клетку, с какой-то косынкой на голове, в потрепанных тапочках на босу ногу и без всякой косметики.

Она объяснила, что из трех ее жеребцов-производителей сегодняшний — самый лучший. В нем кровь Насруллы, сказала она. Потом спросила, разбираюсь ли я в лошадях. Я ответил, что немного разбираюсь в мулах. На это она дружелюбно рассмеялась, а я мысленно ухмыльнулся шутке, иронический смысл которой был понятен мне одному.

— У чистокровных лошадей случка происходит естественным путем, — сказала она. — Если это можно назвать естественным путем, — конечно, это не настолько естественно, как на американском Западе, где жеребец просто пасется в табуне и природа берет свое. У чистокровных все делается с большой помпой и церемонией — вы сами увидите. Но по крайней мере, это вам не искусственное — или полуискусственное — осеменение, как у рабочих лошадей.

Мы приближались к площадке перед ближайшей конюшней, где уже собралась кучка людей.

— Во всяком случае, — сказала миссис Джонс-Толбот, — это довольно сложная процедура. И производит большое впечатление, — закончила она.

Перед нами, окруженный людьми, державшимися на почтительном расстоянии, стоял какой-то человек, держа на поводу лоснящуюся на солнце, нервно переминающуюся с ноги на ногу чалую лошадь, а другой метрах в трех от них держал на поводу маленького жеребенка, тоже чалого, гладя его по голове.

— А зачем тут жеребенок? — спросил я.

— Это жеребенок от той кобылы, которую сейчас будут случать, — сказала она. — Их привезли вчера — вон в том красном фургоне — из округа Моури. Понимаете, если разлучить кобылу с жеребенком, она начинает сходить с ума. Ему всего три недели от роду.

— Три недели? — переспросил я, постаравшись, чтобы мое удивление не выглядело невежливым.

— Да, — ответила она, — беременность длится одиннадцать месяцев, а самое лучшее время для рождения жеребенка — март — апрель.

Мы подошли к группе людей, окружавшей кобылу. Там стоял пожилой негр — дядюшка Тад, в своей красной фланелевой рубашке, старой твидовой кепке и сапогах для верховой езды, он держался спокойно и властно. Были еще какой-то юноша, на вид студент с младших курсов, в парусиновых штанах, заправленных в сапоги, и девушка в рабочем комбинезоне, голубой рубашке и солнечных очках (тоже студентка, помешанная на лошадях, которая здесь подрабатывала). Потом мужчина средних лет в затрепанном шерстяном джемпере (как выяснилось, управляющий миссис Джонс-Толбот); в некотором отдалении — владельцы кобылы. Не говоря уж о пяти-шести разношерстных собаках и таком же числе кошек, которые с серьезным видом следили за происходящим.

— Привет! — весело сказала миссис Джонс-Толбот. — Все готово?

— Да, мэм, — отозвался дядюшка Тад.

Студент, стоявший немного в стороне, скрутил хвост кобылы в аккуратный лоснящийся жгут, дядюшка Тад взял что-то вроде широкого бинта и принялся с большой тщательностью обматывать им хвост, начиная от репицы.

— Это чтобы волосы из хвоста не попадали куда не надо, — пояснила миссис Джонс-Толбот. — От них бывают порезы и всякая инфекция. Пойдемте посмотрим на будущего соучастника. — И она повела меня к небольшому строению, похожему на сарай, где были четыре стойла с воротами из железной сетки.

Метрах в двадцати пяти, в загоне, щипал траву лоснящийся черный жеребец, который при нашем приближении поднял голову, потом вдруг заржал, взмахнул гривой и начал скакать по загону и делать курбеты.

— Он как будто знает, что тут будет, — заметила миссис Джонс-Толбот и, обращаясь к возбужденному жеребцу, сказала: — Не спеши, паренек, твое время еще придет. — И потом снова мне: — Пока что его ждут скачки, а не семейная жизнь, и мы на него очень надеемся. В прошлом году он выиграл приз для двухлеток в Нью-Йорке.

В сарае были заняты только два стойла из четырех.

— Вот наш мальчик, — сказала миссис Джонс-Толбот, и я, после яркого солнца, с трудом разглядел в полутьме силуэт «мальчика» — рослого черного жеребца с белой звездочкой на лбу и большими повелительно сверкающими глазами.

— У него королевская кровь, а вот и Готский альманах, который это подтверждает, — сказала она, показав на какие-то бумаги, висевшие в рамке под стеклом рядом с входом в стойло. Я мельком взглянул на бумаги, которые мне ничего не говорили. Черный жеребец с белой звездочкой, чья родословная в них содержалась, громко захрапел и ковырнул копытом землю. Хозяйка протянула руку над сеткой и погладила его длинную морду, от звездочки на лбу до раздувающихся ноздрей.

— Потерпи еще немного, приятель, — сказала она. — Теперь уже скоро.

И, обращаясь ко мне:

— Пойдемте. Наверное, они ее уже заводят.

— Заводят? — переспросил я.

— Да, так это называется у специалистов. Небольшая подготовка, чтобы настроить ее на нужный лад. Но тот красавец, которого для этого используют, — всего лишь дублер. Ему, бедняге, ничего не достанется.

На площадке перед конюшней уже никого не было. Мы вошли в конюшню и увидели, что все — и люди, и собаки с кошками, и жеребенок — выстроились там полукругом, храня почтительное молчание. Кобыла стояла перед стойлом, просунув голову поверх ворот, а в стойле виднелся дублер, который то обнюхивал ее, то принимался мотать головой. Перевязанный хвост кобылы был поднят.

— Моргает, — сказал дядюшка Тад.

Я увидел, что он имел в виду. Отверстие под задранным хвостом кобылы, вокруг которого и разворачивались все события, в самом деле пульсировало, словно моргая, и каждый раз становился виден кусочек розовой плоти.

— Хорошо, дядюшка Тад, — сказала миссис Джонс-Толбот и снова вышла на солнце, а за ней последовали все остальные, включая кобылу (ее вел юноша), жеребенка (под опекой девушки) и собак с кошками, число которых заметно возросло.

Дядюшка Тад подошел к стойлу, где ждал черный жеребец, пристегнул повод и вывел его на открытое место. Шагах в пяти за жеребцом с большим достоинством, не глядя по сторонам, шествовал козел.

— Привет, Натти, — обратилась миссис Джонс-Толбот к высокомерному животному и, обернувшись ко мне, пояснила: — Это Натти Бампо[24], постоянный спутник Черного Властелина, его придворный философ и друг.

Натти тем временем величественно проследовал мимо собак и кошек и остановился поодаль, с критическим видом наблюдая за происходящим.

— Какой красавец, — сказала мне миссис Джонс-Толбот, кивнув в сторону черного жеребца. — У него идеальные стати, лучших я в жизни не видела, и он передает их потомству. У них у всех его голова, и особенно его грудь, и крепкие ноги. А посмотрите на этот короткий круп!

— Вы как будто все знаете о лошадях, — сказал я.

— Всего не знает никто, — ответила она. — Но в лошадях я разбираюсь лучше, чем в Данте.

— Вы совсем неплохо разбираетесь в Данте, — сказал я.

— Но не так, как в лошадях. Еще бы мне в них не разбираться — я занимаюсь ими с трех лет. Мой отец знал о лошадях все, что только можно знать, и всегда брал меня с собой.

Дядюшка Тад делал что-то с членом жеребца.

— Он снимает кольцо, — пояснила миссис Джонс-Талбот, перехватив мой взгляд. — Чтобы не терять спермы — не пролить семени на землю, как говорится в Библии. Ей цены нет.

Я усмехнулся.

— Нет, правда, в самом прямом смысле, — сказала она. — Этим он окупает свое содержание.

Кольцо было снято. Дядюшка Тад подвел жеребца к кобыле сзади. Девушка держала жеребенка метрах в трех впереди нее, чтобы ей было его видно. Наступила мертвая тишина — молчали и люди, и собаки, и кошки, и козел. Жеребец обнюхал кобылу и фыркнул. Потом вытянул голову насколько мог вперед, вверх и чуть вбок, под углом градусов в тридцать пять, так что голова и шея образовали прямую линию, направленную в небо. Инструмент под брюхом у него становился все длиннее.

Жеребец снова фыркнул и снова вытянул голову с прижатыми ушами вперед и вверх, к небу. Вдруг он с храпением, шедшим, казалось, из самой глубины груди, поднялся на дыбы, размахивая передними копытами, словно пытаясь вскарабкаться в голубую пустоту. Его огромный, напряженный черный член был похож на бейсбольную биту рукояткой вперед. Дядюшка Тад слегка направил его, и жеребец, сделав быстрый выпад, упал на спину кобылы, так что его передние ноги оказались по обе стороны ее, чуть ниже холки, и словно загребали воздух короткими, резкими движениями.

Через некоторое время Дядюшка Тад сказал: