Луи де Берньер - Война и причиндалы дона Эммануэля

Внезапно туман рассеялся, вокруг посветлело. Пригрело солнышко, и путников зазнобило, как после пробуждения; настало время пошевеливаться. Они варили кофе, сворачивали пожитки в тюки, набирали воду из ручья во фляги и бутыли, снова загоняли животных в связку. Лошади и мулы вроде приспособились, а вот огромные зебу от непривычного ночного холода явно пострадали: у них слезились глаза, хрипело в груди и текло из носа. Дон Эммануэль заботливо осмотрел быков – большинство зебу принадлежало ему, и он их любил. Надо как-то защитить животных от заморозков, решил он; иначе многие погибнут, особенно когда растеряют жирок на переходе.

Дон Эммануэль немало удивился, узнав, что донна Констанца теперь с партизанами, но еще больше – когда из разговора с ней выяснилось, что она, отбросив манеры гранд-дамы, завела любовника из крестьян, а скабрезности ее забавляют и кажутся поводом для шуток. Первым делом Констанца спросила:

– Эй, приятель! Как там у тебя с хренолюндиями? Всё украшают твои причиндалы?

– Да, все так же, – ответил дон Эммануэль. – Я тут ищу добровольцев, чтоб их вытаскивали.

– Так здесь полно твоих старых подружек из борделя. Они тебя и обиходят.

– Вижу, себе-то вы завели чудесного молодого дружка, чтоб вытаскивал вам хренолюндии.

– Глаза тебя не обманывают, дон Эммануэль, только, в отличие от тебя, красавца, я моюсь почаще, чтоб они там не скапливались.

Только два человека среди переселенцев чувствовали себя не в своей тарелке – Антуан и Франсуаза ле Муан; они тут знали одну Фаридес, свою бывшую кухарку. В условиях исхода наличие слуг выглядело бы неуместным, и французы держались учителя Луиса и Фаридес, деля с ними хлопоты и работу, чтобы не откалываться от общества. Учитель Луис выяснил, что супруги хорошо образованны, интересные собеседники; он и Фаридес подолгу с ними беседовали, подправляя им испанский язык и углубляя знание местной истории.

Поднимаясь все выше, путники преодолели две большие расселины, и тут выше и правее, к северу, Педро углядел пещеру; Аурелио вроде догадался, что там, и они вдвоем отправились посмотреть. Пещера уходила во тьму, и Педро вернулся за лампой.

При мерцающем желтоватом свете они увидели в глубине стенные ниши и высеченные на камне знаки солнца и луны, изображения рыб, змей, ягуаров и гримасничающих стражей. Педро поднес лампу к нише и испуганно отпрянул. Потом осветил соседнюю нишу и поманил Аурелио.

Они попали в подземную гробницу. В эмбриональных позах сидели древние мумии, мертвые пародии на жизнь: из-под туго натянутой кожи выпирали кости, губы отвисли, обнажив зубы, на голых черепах еще торчали пучки косматых волос, отпавшие челюсти замерли в вечном удивлении. Среди них обитали пауки и слепые насекомые, а в одной нише безглазая серебристая змея, обвившая мертвую шею, развернулась и в тревоге скользнула в гнездо к мумии в живот, откуда зашипела, умоляя оставить ее в покое.

– Не надо никому говорить, – сказал Аурелио. – Место священное. И потом, люди решат, что это дурное предзнаменование.

– А по-моему, добрая примета, – ответил Педро. – Вон как давно померли, и никто не потревожил. Как думаешь, золото здесь есть?

– Даже если есть, оно не наше, – неодобрительно заметил Аурелио. – Нам оно ни к чему, пусть им остается.

Они стали пробираться к выходу по осыпающемуся сланцу.

– Никогда не видел столько покойников, – сказал Педро.

– Да видел ты, – ответил Аурелио. – В битве при Чиригуане.

– Может, когда-нибудь найдут и тех мальчиков, – проговорил Педро. – И люди скажут: «Никогда не видели столько покойников». Будут гадать, откуда они взялись.

– Найдут пули в костях и все поймут.

– Но ведь всей правды никто не узнает.

– Надо попросить учителя Луиса записать все, как было, – сказал Аурелио. – Положить бумагу в ящик и закопать с телами вместе.

Они догнали неспешный караван, который, перевалив через гребень, вышел к вытянутому высокогорному плато – из тех, что называются «пахонале»,[64] удивительно плоские и с высокой травой. Решили, что животным неплохо попастись, а люди пусть запасутся травой и отдохнут.

Путники уже подобрались к границе снегов, как раз на высоте, где многих внезапно сваливает горная болезнь. Из двух тысяч переселенцев только Аурелио и дон Эммануэль прежде поднимались так высоко в горы, и они уже замечали признаки недуга.

– Придется провести тут, по меньшей мере, дня три, – сказал дон Эммануэль. – Может, и больше, иначе хлопот не оберемся.

Аурелио согласился, и они стали обходить людей, рассказывая про горную болезнь и объясняя, что нужно сделать привал, станет полегче.

Почти у всех страшно болела голова, некоторые страдали поносом и рвотой. Нечеловеческих усилий стоило оторвать ногу от земли и сделать шаг, и через каждые пятнадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Неодолимая усталость, раздражительность и вялость охватили животных и людей; даже кошки пришли в дурное расположение духа и не охотились друг на друга в траве.

– Вы все какое-то время будете хворать, потому что здесь не хватает воздуха, – объяснял дон Эммануэль. – Если вдруг покажется, что вы умираете, не пугайтесь – вскоре полегчает. У каждого свои методы очухиваться. Одни жрут в три горла и киряют ведрами, а другим от этого только хуже, они почти не едят и не пьют. Или вот одним легче, когда они заняты, а другим надо лежать в темноте, не шевелясь. Мой вам совет: ешьте побольше сахару, жуйте коку, если имеется, и как можно больше трахайтесь. Небось, заметили, что в горах между ног сильнее чешется, чем при виде прачки из Икитоса?

Многие чувствовали себя так скверно, что даже не засмеялись, но Фаридес стыдливо улыбнулась учителю Луису, а Гонзаго с Констанцей совету уже последовали и чувствовали себя прекрасно. Фелисидад, забывшая о целомудрии, едва достигла зрелости, меньше всего на свете желала сейчас кувыркаться на травке. Прикрыв глаза котомкой, она лежала сокрушенной грудой и стонала, в висках бухало, каждый вдох обдирал горло. Животные не могли последовать совету дона Эммануэля и лежали в траве, устало жуя жвачку; им было не лучше, чем их спутникам-людям, но звери более стойко переносили страдания; не зря говорится – коли нет слов, чтобы выразить муку, мука становится меньше.

У Мисаэля заныла лодыжка, и он объявил, что собирается дождь. Знакомые с ним и с непогрешимостью его лодыжки поднялись на склоны, где на скорую руку среди камней соорудили навесы. Остальные, глянув на сияющее, без единого облачка небо над горными вершинами, недоверчиво хмыкнули и остались на плато; среди ночи их до нитки вымочил убийственно ледяной дождь, быстро затопивший все вокруг болотом. Кляня свое невезение на чем свет стоит, люди собрали набрякшие водой пожитки и захлюпали по грязи на склоны, а кошки, что к утру станут размером с ягуара, шныряли среди камней в поисках пещер, где, вылизав из шерсти ледяные капли и посчитав, что вместе спать веселее и теплее, переплелись в роскошные груды.

Утро не принесло облегчения; насквозь промокшие, дрожащие от холода и горной болезни, путники сбились в кучу. Они впервые утратили присутствие духа, их затопили отчаяние, раскаяние и безысходность; они тосковали по пыльной равнине, которую, бывало, проклинали за жару и влажность; в них проникал ужас пред неизведанными путями и жизнью в изгнании. Мало кто ночью спал, да и как уснешь, когда цепенеешь под ледяным дождем и вспоминаешь дождь приветливый, теплый, нежный и ласковый.

Забрезжил серый день, и произошло новое чудо, которое сильно удивило бы, не принеси оно очередных невзгод. Со стороны плато валом надвигалось вспененное завихрениями облако, а с неба рушилась туча, и они окутали путников влажной пеленой, словно тайно сговорившись потворствовать чьей-то беспричинной злобе. На расстоянии вытянутой руки ничего не разглядишь; люди падали, спотыкаясь о валуны, звали друг друга и собирали пожитки, чтобы тщетно их сушить. Да еще пропали кошки, а к ним уже все привыкли; их считали доброй приметой, знаком высшего благоволения, но вот теперь кошки исчезли – стало быть, и удача отвернулась. Резкий ветер измочалил людей до невозможности, однако разогнал облачное море, и тогда все увидели, как в слабом солнечном свете из пещер и трещин в скалах, потягиваясь и позевывая, выходят кошки и усаживаются умываться. Раньше то были громадные кошки – полосатые, пушистые, бело-голубые, черно-белые и чисто белые с разноцветными глазами. Теперь они выросли с ягуара – нет, они стали ягуарами с черным шелковистым мехом, а некоторые – пятнистыми, рыжевато-коричневыми. Странники поначалу испугались: как-никак, ягуар – самый свирепый из кошачьих, что водятся в Латинской Америке, но бывшие кошки играли, как всегда, носили на завтрак людям ящериц, мурлыкали от удовольствия, и высшее благоволение вернулось к путникам.

Тот день и следующий переселенцы оставались на плато – привыкали к высоте и подкармливали животных. Заночевали в пещерах и скальных трещинах вместе с кошками, согреваясь их мускусным теплом, и, убаюканные мурлыканьем, оправлялись от хворей, а утром их разбудили шершавые язычки: кошки, покончив с собственным умыванием, принялись за туалет собратьев-человеков.