Магда Сабо - Старомодная история

Учителя музыки, господина Хуса, не нужно было призывать, чтобы он обратил на Ленке особое внимание; господин Хус был покорен на первом же уроке: музыкальная пьеса под пальцами воспитанницы на плохо настроенном фортепьяно звучала так, словно играла не девочка-подросток, а зрелая исполнительница, будущая великая пианистка. Матушка играла, то верно следуя нотам, то импровизируя, среди священных стен гремела уверенная и смелая мелодия, классики в интерпретации юной девушки доверяли потомкам то, что знали о мире и о самих себе. А если господин учитель выходил ненадолго из класса, перед ней тут же клали другие ноты, и Ленке Яблонцаи, смеясь, развлекала класс мелодиями из «Гейши» или «Сан-Той»:[109] «Хип-хоп, деревянная мартышка до утра не доживет…» «Прощай, прощай, жемчужина востока, прощай, мой нежный друг». Если кто-то заглядывал в дверь, песня мгновенно переходила в благочестивую «Аве Мария»; матушка благодаря этим давним урокам музыки любила оперетту «Мадемуазель Нитуш».[110]

Мария Алексия находила, что умение излагать мысли у Ленке Яблонцаи далеко выходит за уровень школьных требований, ее сочинения поэтичны, оригинальны, построены не так, как у других; к тому же — что редко совпадает с литературными способностями — девочка удивительно грамотна. Мария Рената не совсем ею довольна: немецкий, правда, дается Ленке легко, но произношение у нее ужасное, Мария Рената выросла на австрийской земле и вздрагивает, когда слышит округлый, четкий выговор; но она никогда не бывает так сердита, как Мария Алоизия, самая раздражительная из сестер. Лицо у Алоизии похоже на маслину; она преподает каллиграфию и, словно маленький злобный цыпленок, на каждом учительском совете пищит на монахинь: воспитанницам и так лишь бы хихикать, но эта Ленке Яблонцаи, если начнет, не может остановиться. Она, Мария Алоизия, подчиняется указанию старшей сестры-начальницы, чтобы Ленке Яблонцаи не мешали быть веселой, но эта девчонка столько хохочет, что подрывает всю дисциплину в классе. «Тем не менее пусть смеется», — холодно прерывает ее Штилльмунгус, и Алоизия на сорокалетии выпуска рассказывает Ленке Яблонцаи: порой она чуть не лопалась от злости, когда приходилось терпеливо ждать, пока Ленке нахохочется. «Досточтимая сестра, — сказала Белла, которая и спустя сорок лет держалась в стенах обожаемой школы как послушная, услужливая и прилежная девочка, — сестра Алоизия, бедной Ленке поневоле приходилось смеяться. На улице все время что-то случалось, и всегда почти во время вашего урока. К сожалению, чаще всего именно тогда там проходили солдаты».

В 1901 году Белла Барток пишет своей старшей сестре: «…В начале октября — экзамен по теории музыки. Завтра у меня первый урок фортепьяно. В субботу вернулись домой пятьдесят шесть офицеров, резервисты и добровольцы; в понедельник пехота и офицерский корпус шли с музыкой по улице Св. Анны с 11 до 12 часов. Как раз был урок сестры Алоизии, и в классе, конечно, началось движение. Гонведы приходят 20-го, кадеты в тот же день уходят».

За четыре года, с 1898 по 1902, проведенные матушкой на учительском отделении монастырской школы заведения Шветича, мир сотрясают большие и малые события:

за эти годы Франция оккупирует Судан, герцог Орлеанский с помощью заговора Патриотической лиги пытается восстановить монархию, анархист, по имени Бреши, убивает итальянского короля, Китченер дотла сжигает фермы и продовольственные склады сражающихся буров, сгоняет в концентрационные лагеря их жен и дочерей, в Китае бушует восстание боксеров, войска русского царя приходят в Маньчжурию и строят железную дорогу к Порт-Артуру, французский сенат, к вящему изумлению папы Льва XIII, требует представить ему на рассмотрение уставы церковных общин и сведения об их доходах, в Венгрии забастовки сельскохозяйственных рабочих во время жатвы вынуждают правительство и полицию применить силу для поддержания порядка, бывший ученик цистерцианской школы Бабич вместе с Деже Костолани, сыном Арпада Костолани из Сабадки, и Ади[111] начинают борьбу за новую литературу, в Европе любители театра спорят, идеален ли «Идеальный муж» Уайльда и что за такая невероятная профессия у миссис Уоррен, Конрад[112] уже написал свои романы «Лорд Джим» и «Негр с „Нарцисса"», любители science fiction[113] увлечены теперь не столько жюльверновскими, сколько уэллсовскими, более скептическими и реалистическими картинами будущего, всемирная молва подхватила уже не только «Ганнеле», но и «Возчика Геншеля» Гауптмана,[114] у библиофилов старым знакомым стал аббат Куаньяр,[115] герой Франса;

в этот период еще жив Ибсен, и вслед за его «Сольнесом» и «Боркманом»[116] появляется «Когда воскреснут мертвые»; молодой Томас Манн уже выпускает в свет «Будденброков» — воспоминания о собственной улице Кишмештер, находящейся в Любеке; у Фрейда, через шестьдесят месяцев после «Studien (ber Historic»,[117] выходит в свет «Толкование сновидений»; в этот период еще многие помнят похороны Араня; разгорается скандал вокруг второго брака Йокаи; Мора[118] начинает работу в «Сегеди напло»; Амбруш[119] уже издал «Короля Мидаса», написаны «Жирофле-Жирофля»;[120] написан едва ли известный в дебреценской монастырской школе «Странный брак» Миксата;[121] молодой человек, по фамилии Мориц,[122] работает в редакции газеты «Уйшаг»; стихи Маргит Кафки[123] уже публикуются в журнале «Мадяр Гепиус» (Кафка заканчивает учебу в сатмарской монастырской школе — где, кстати, воспитывалась и Мария Риккль, — когда Ленке Яблонцаи и Штилльмунгус впервые встречаются для беседы);

за эти четыре года сотни тысяч венгерских мужиков отправляются в Америку, чтобы не умереть с голоду; кухарка Клара Сюч и стареющая горничная Агнеш Сюч просят — и получают — выходной день, чтобы повидаться с братьями, тоже собравшимися в дорогу; в Шегешваре чуть было не отметили годовщину гибели Петефи, и отметили бы, если бы большинство членов правительства, не желая огорчать их и без того озабоченного доброго короля, не сказались больными (юмористические журналы тех лет изображали трусливых венгерских общественных деятелей с закутанными шарфом шеями, в кресле на колесах, погруженными в думы о том, нельзя ли заменить строптивых и столь мало преданных родине венгерских батраков китайскими кули);

за эти годы ужасающе возрастает квота общих австро-венгерских расходов,[124] и Селль,[125] пришедший на смену Кальману Тисе и Банфи,[126] пытается ввести в берега абсурдную бурю, в кратком затишье которой выходят на сцену порожденные фантазией Ференца Херцега[127] сестры Дюркович, разрешающие свои домашние проблемы с помощью гениальных брачных трюков; уходит одно столетие, и приходит новое — на карикатуре в «Боршсем Янко»[128] паяц с горьким выражением на лице задергивает занавес за уходящим 1899 годом (в последнюю ночь которого, ночь, закончившуюся уже в 1900 году, в тот момент, когда по всей Венгрии звучит колокольный звон, в доме у Дюлы Сиксаи после грандиозного ужина, гадания на свинце и пунша Ленке Яблонцаи впервые дают бокал с шампанским); император Вильгельм и не подозревает, что боксеры в скором времени убьют германского посла и что далай-лама в следующем году пошлет дары уже не китайскому императору, а русскому царю;

за эти годы Ленке Яблонцаи усваивает все, что должен знать будущий педагог в своей области и в методике преподавания; кроме того, она — словно родившись не в 1884 году, а на четырнадцать лет позже, в день, когда впервые оказалась в монастырской школе, — полностью приспосабливается к новой форме жизни, столь разительно отличающейся от всего того, к чему она привыкла за десять лет на улице Кишмештер. За эти годы матушка не только становится ослепительной красавицей, не только получает основы своей будущей огромной образованности, но и почти освобождается от угнетающих ее унизительных комплексов, от груза жутких впечатлений первых лет жизни. В эти годы взгляд Марии Риккль часто останавливается на дочери Юниора. Тот очевидный факт, что она удивительно красива, что такой красивой женщины в их семье еще не было, что она необычайно умна и ей надо учиться дальше — это сообщает купецкой дочери сама Каритас, — что, по мнению преподавателей музыки, матушке место на концертной сцене, — все это в глазах Марии Риккль обстоятельства, внимания не заслуживающие. Настоящую бурю чувств — на которые она уже давным-давно считала себя неспособной — вызывает у купецкой дочери более простой факт: на юном девичьем лице она обнаруживает черты молодого Юниора, его незабываемый взгляд. Теперь она машет вслед внучке платком — мать Беллы всегда берет Ленке с собой, уезжая летом отдыхать; даже Илона, хотя и не может забыть съеденных яиц, иногда приглашает ее к себе в дом: Ленке весела и остроумна, как ее отец и дед, в ее присутствии — сидит ли она за роялем или поддерживает беседу — оживляется даже самая скучная компания. В Ленке таится такая притягательная сила, что все знакомые ради нее принимают любые приглашения в дом Марии Риккль, внучка Яблонцаи популярна, ее хвалят, ею восхищаются столь же единодушно, сколь единодушно ненавидели и обливали грязью Эмму Гачари. В то время как Белла после «Пути в Золотую страну» по крайцару собирает деньги на следующий литературный шедевр, настольную книгу всех девиц той эпохи, роман Хелен Метерс «Идущая через рожь», и наконец приобретает ее — матушку в это время волнуют не молодые мужчины, гуляющие по улице Св. Анны, а молодая художница Маргит Барток, работающая то дома, то в Надьбане. Маргит — настоящий художник, думает Ленке Яблонцаи, пока под пальцами у нее плачут, жалуются, грустят, ликуют, предаются воспоминаниям, сердятся или воркуют клавиши, задумывается над тем, как славно было бы, если б она тоже была настоящим художником; Мария Алексия всегда выделяет ее сочинения, и Ленке умеет не только писать на заданную тему, но и сочиняет всякие истории: еще бы, она столько рассказывала их сама себе ребенком, чтобы скрасить свое невыносимое одиночество. Роман «Идущая через рожь» написала женщина — вдруг и из нее вышла бы писательница, а если не писательница, то хоть пианистка.