Любовь на коротком поводке - Риттер Эрика

Во сне я каким-то образом умудрилась, без усилий и объяснений, последовать за фургоном с детьми Карла от того места, где я его впервые заметила, до огромного ресторана на шоссе.

Наяву я ничего не знаю о заведениях такого типа, но во сне я его сразу узнаю. Нужно иметь с собой хотя бы одного ребенка, чтобы вас впустили в этот чудо-мир пластиковых столов и стульев, привинченных к полу, и улыбающихся динозавров на стенах. Кругом мечутся дети в широких шортах и бейсболках, повернутых козырьком назад. Папы все — в футболках, мамы — в джинсовых куртках, а затесавшиеся сюда бабушки — в брючных костюмах пастельных цветов.

Самое поразительное, что меня, взрослую женщину без детского «сопровождения», пропускают в зал и позволяют сесть, где мне заблагорассудится.

Когда я выбираю себе столик, то оказываюсь рядом с семейством Карла. Они сидят около большого панорамного окна, через которое струится тусклый дневной солнечный свет и падает прямо на яркие волосы дочерей Карла. Что бы я там ни говорила Карлу по телефону, я узнала бы этих детей повсюду. Включая маленького Тоби, такого же темненького, как Карл, который восторженными глазенками смотрит на доброго старого папу.

Добрый старый Карл выступает здесь в роли, которую, как мне кажется, он предпочитает всем остальным. Он смотрит в мою сторону, и я замираю. Но его взгляд бежит дальше, и я с облегчением вспоминаю, что здесь я невидима. «Другая женщина», которая, по сути, не существует.

Карл улыбается стандартной улыбкой человека, делающего это из вежливости. Он, как я инстинктивно понимаю, закаленный ветеран подобного рода мероприятий. Путешествий в Страну чудес, в Морскую страну, в Страну сафари и во все остальные страны, которые находятся в пределах досягаемости. Он пережил посещения многочисленных царств, в которых от доброго родителя ждут, что он позволит дельфинам тыкаться ему в лицо, попугаю — сесть на плечо, обезьяне — ущипнуть себя, и который согласен вымокнуть до нитки, спускаясь вместе со своими чадами по Самому Дикому Водопаду Мира.

И все это, как правило, Карлу нравится. Но сегодня, похоже, он не может полностью отдаться всем этим забавам. Как будто в его голове нашелся неуловимый уголочек (и я так к нему близко, что могу в точности указать его местонахождение), куда его мысли постоянно убегают, несмотря на все усилия сосредоточиться.

Пока он еще ни разу не взглянул на свою жену. Хорошенькая, лучше, чем я ее себя представляла, но с виду капризная и определенно апатичная, какими часто бывают нервные женщины.

— Послушайте, детки, — неожиданно говорит Вивьен. Я даже подскакиваю. — Почему бы вам не поиграть немного? Джемма, будь хорошей девочкой, своди их в игровую комнату, там полно этих мячиков, с которыми можно попрыгать. Тебе ведь хочется, правда, Тоби? Все, пошли быстро!

Дети переглядываются, затем послушно исчезают в другой комнате. Жена широко улыбается Карлу.

— Ну, наконец-то мы одни. Разумеется, для меня это почти что внове, не то что для тебя — избавиться от детей.

— Слушай, — говорит Карл, — прежде чем ты начнешь…

— Кто начинает?

— Я серьезно. Ты же обещала: никаких скандалов, если я вернусь домой на несколько дней. Я это сделал, причем на большее число дней, чем собирался, и теперь…

— И теперь ты снова возвращаешься к развеселой холостяцкой жизни.

— Не совсем так.

— Ну конечно. А то я не знаю!

— Господи, Вивьен, какой смысл начинать все с начала?

— Абсолютно никакого. Пока ты не перестанешь врать, что не водишь женщин в свое логово, где «вытрахиваешь» им мозги. Что, судя по тому сорту женщин, который ты предпочитаешь, не такое уж и достижение.

Она уже повысила голос, что заставляет Карла говорить тише, в надежде, что она последует его примеру.

— Не слишком ли большой комплимент тебе самой, старушка? — мягко замечает он.

Кстати, и мне тоже. Хотя в этих обстоятельствах трудно надеяться, что он начнет спорить по поводу калибра женщин, с которыми он спит.

Вивьен замолкает и начинает ковырять ногтем кусочек отставшего пластика. Карл, я чувствую, по-настоящему ее жалеет. Но в то же самое время я вижу, что он начинает злиться. Перестань ковырять эту краску, слышишь? — хочется ему рявкнуть. И на мгновение в нем поднимается желание протянуть руку, встряхнуть ее и потребовать, чтобы она хоть иногда бралась за утюг, ради разнообразия готовила детям ленч, включала пылесос — время от времени. И тогда — только тогда! — наваливалась на него со своими обвинениями.

Я все это вижу во сне, но одновременно понимаю, что он не из тех мужчин, кто когда-нибудь сможет поднять руку на женщину. Вместо этого он проглотит свой гнев и примется ее уговаривать и утешать. Только когда из этого ничего путного не выйдет, он позволит себе удалиться в свою личную жизнь, в себя самого. Подобно сбежавшему ребенку, который прячется под лестницей в надежде, что его никто не найдет.

— Пошел ты, — наконец очень тихо, почти без злобы заявляет Вивьен.

— Боже мой, как ты выражаешься! Ты так разговариваешь и при детях?

— Если бы ты бывал дома побольше, черт побери, ты бы лучше знал, как я разговариваю с детьми!

Она, наконец, перестает ковырять пластик, на лице ее уже нет гневного выражения, но тон остается злым. Карл, глядя на женщину, которую он любил и, возможно, все еще любит, раздумывает над тем, в какой степени он сам виноват в том, что произошло между ними. Особенно если, по всеобщему мнению, при расставании ему повезло больше. У него есть свое жилье, своя собственная жизнь, пусть и фрагментарная, и работа, которая регулярно обеспечивает его новыми приключениями.

С другой стороны, Вив. Застрявшая, как она часто жалуется, в грубой, неуютной стране, к которой она так и не смогла привыкнуть. В районе, который она считает убогим, весь день в доме с маленьким ребенком, зачатым, как всегда подозревал Карл, в отчаянной попытке сохранить брак.

— Вив, — говорит он с чувством, удивившим их обоих, — мне очень жаль. Правда. Прости меня за все.

В ответ на эти слова она внезапно протягивает руку под столом и кладет ее ему на бедро привычным жестом. Затем двигает ее выше, ближе к паху. Что удивляет его еще больше.

Его собственная реакция тоже довольно странная. Поскольку он, несмотря на свою решимость, ощущает мощную эрекцию. Он все еще доступен для нее в этой единственной области, хотя и недоступен во всех остальных. Я же, сидя за соседним столом и наблюдая за тем, чего предпочла бы не видеть, не могу решить, кому обиднее — Карлу или мне, что его страсть к жене все еще сохранилась, несмотря ни на что.

— Очень жаль, не так ли? — шепчет она, наклоняясь к нему через стол. — Насколько жаль, хотелось бы знать? Я бы хотела иметь подтверждение этим словам…

— Что? — Карл невольно смеется. — Здесь и сейчас, ты хочешь сказать? На пластиковом столе, среди ребятишек, и клоунов, и разбросанных чипсов? Знаешь, солнышко, ты совсем рехнулась.

— Не обращай внимания на меня, — отвечает она, а пальцы движутся все дальше. — Как насчет тебя, эгоист ты эдакий? Ты за или против?

Кажется, Карл не в состоянии сопротивляться. Он наклоняется через заставленный тарелками стол и почти касается губами ее губ.

— За, — хрипло шепчет он. — Как ты себе это представляешь?

— Да? — Внезапно она холодно отталкивает его, приглаживает юбку и спокойно замечает: — Есть о чем помнить, не так ли? А взгляни… — Даже не оборачиваясь, она предвидит возвращение двух девочек и Тоби, раскрасневшегося и запыхавшегося. — Вот и дети, прямиком из комнаты, полной разноцветных шариков. Интересно, а какой сейчас у твоих цвет, а, Карл? Любопытного синего оттенка, скорее всего.

Больше злясь на себя, чем на нее, Карл усилием воли старается погасить эрекцию, которую она у него вызвала, просто чтобы посмеяться над ним, и заставляет себя улыбнуться Джемме, Андреа и Тоби, усаживающимся на свои пластиковые стулья. Слава Богу за их появление!