Мухосранские хроники (сборник) - Филенко Евгений Иванович

– Кто это к вам? – приблизившись, спросил тот почему-то шепотом.

– Тебе того знать не положено, – таким же шепотом отвечал Корж. – У нас тут люди обитают всякие, непростые… Пойдем через приемное отделение, поближе к простому народу.

Они миновали пустой холл с гигантскими фикусами в причудливых глиняных вазах с глазами и ушами, вроде тех, что украшают таиландский тропический парк мадам Нонг Нуч, возлюбленный отечественными туристами, равномерно распределенных вдоль стен из розового мрамора, прошли гулким коридором с окнами-бойницами под самым потолком и поднялись на второй этаж, где устроена была зона отдыха. Посреди прекрасно освещенного с улицы и подкрашенного живым рассеянным светом из пушистых пестрых шаров, свисавших из-под сводов, размещался гигантский белый диван в форме подковы, что позволяло всем потенциальным зрителям оказаться на комфортном расстоянии от необозримого плазменного экрана, в настоящий момент, впрочем, бездействовавшего. На диване рядком и поодиночке сидели старички и старушки, похожие на диковинный набор матрешек: все в одинаковых чистеньких халатах и пижамах неагрессивных расцветок, в одинаковых же шлепанцах, у старушек – с помпонами, у старичков – без, все седые, ухоженные и очень смирные. Разговаривали между собой тише, чем вполголоса, редко пытаясь уловить взгляд собеседника, чаще же уставясь куда-то прямо перед собой. На свободном от дивана пространстве без какого-либо ощутимого порядка рассредоточены были низкие столики наподобие журнальных с придвинутыми к ним креслами-раковинами. За одним столиком двое старцев потихоньку двигали шахматные фигуры, все прочие были свободны.

– Присядем здесь, – сказал Корженецкий и указал на столик возле самого входа. – Привык, знаешь ли, чтобы все были на виду.

– После дурки? – с пониманием уточнил Сайкин.

– И после нее тоже. А еще за входом следить, чтобы нежданных визитеров не проглядеть.

– Мне тогда что же, прикинуться постояльцем? – насторожился Моисей.

– Лучше мебелью, – промолвил Корж, поводя вокруг серьезным рассеянным взором, словно бы желая сказать: «Если нас тут с тобой застукают, то всем хана…», насладился произведенным эффектом и только тогда негромко рассмеялся. – Ерунда, я персона неприкосновенная, а если будут вопросы – скажу, что на работу тебя пытаюсь нанять. Так что ты ожидал здесь увидеть, друг Мойша?

– Как что? – сказал тот. – Свое будущее!

– Будущее? – переспросил Корж неопределенным тоном. – Будущее… Ну, пойдем, полюбуешься.

Не успев еще удобно угнездиться в кресле, Сайкин поднялся и двинулся было в направлении пожилых людей на диване, но Корженецкий сцапал его за рукав и со словами: «Гражданина, ты туда не ходи, ты сюда ходи…» повлек обратно в коридор, оттуда в другой коридор, по-видимому, подземный, судя по отсутствию окон и медицински яркому голубоватому освещению. Ступеньки, по которым они поднимались, были выщерблены, а стены покрашены масляной зеленой краской, изрядно уже облупившейся.

– Это ты меня не в морг ли влачишь? – слегка запаниковал Сайкин.

– Ага, там и оставлю, патологоанатом у нас что-то последнее время грустный, а так, глядишь, за работой и повеселеет…

– Шутки у тебя, боцман! – быстро раскусил его Моисей.

– В каждой шутке есть доля шутки, – не остался тот в долгу. – Вот мы и пришли.

С футуристическими интерьерами главного корпуса это помещение было никак не сравнимо, но взамен навевало болезненные воспоминания об инфекционном отделении детской больницы, в коем Моисею, тогда еще восьмилетнему недорослю, довелось провести три ужасных недели. Низкие серые своды, облезлые стены с непрокрашенными дверьми… Сумрак, тоска и безысходность.

– Это что, преддверие ада? – подавленно спросил Сайкин.

– Это Выгородка, – коротко сказал Корж и, видя непонимание, в двух словах разъяснил значение темного имени. Затем, прибавивши: – Не отставай, здесь легко потеряться и трудно найтись, – двинулся вперед.

Моисей, испытывая жесточайший когнитивный диссонанс, тащился следом. «Зачем я здесь? – повторял он мысленно. – Что я здесь потерял?»

Встреченная на полдороге сестричка, впрочем, была вполне мила и опрятна.

– Павел Семенович, я вас как раз ищу… – начала было она, но Корж сделал упреждающий жест рукой:

– После, Зиночка, после…

Коридор оканчивался тупиком с неожиданным кофейным автоматом, который не просто выглядел здесь совершенно неуместным, этаким артефактом, но вдобавок ко всему еще и работал. Моисей потянулся было за кошельком, но был остановлен все тем же типовым жестом: «Спокойно, больной, кофий здесь даром». Нацедив в картонный стаканчик дозу горячего американо без сахара, Сайкин почувствовал себя абсолютно утратившим всякую связь с реальностью. Он торчал посреди коридора древнего, едва ли не сталинских времен, больничного корпуса и хлебал американо, с трудом воспринимая обращенные к нему речи:

– …те самые божьи одуванчики, о которых мы с тобой тогда… деменция в последней стадии… старик Альцгеймер нас приметил… не говорят, не понимают, и живы до той поры, пока помнят, как дышать… не нужны никому, совершенно никому…

– Постой, – сказал Моисей, с громадным трудом возвращая себе ощущение реальности. – Почему никому не нужны? Есть же у них родственники… дети, внуки…

– Может быть, и есть, – согласился Корж. – Но эти десять человек, что живут в Выгородке, брошены всеми. Или, не исключено, потеряны. Вот, к примеру, как наш Капитан. А мы их приютили и в меру сил сохраняем им остатки человеческого достоинства. И поэтому ты можешь говорить и думать о Тихоне Лаврентьевиче что тебе заблагорассудится, пускай даже всякую дрянь. А я так считаю, что он уже одной только Выгородкой, хотя бы тем, что эти старики и старухи, всего безвозвратно лишившиеся, ни в чем не знают ни нужды, ни стеснения, что та же Зиночка умывает их, кормит с ложки, разговаривает с ними безо всякой надежды на отклик… одним этим он половину своих грехов с себя смыл.

– Да в матушке его все дело, – брякнул Моисей совершенно из негативистских побуждений.

– В матушке, – не прекословил Корженецкий. – Конечно, в ней. Это что-то меняет? Хоть на какое-то время какие-то деньги достанутся тем, кому по-настоящему причитаются.

– Кто такой Капитан? – спросил Сайкин, надеясь снизить общий пафос беседы и вообще сменить тему.

– А зайдем к нему, – сказал Корж и, придерживая гостя под руку, чтобы, верно, не сбежал, открыл ближайшую дверь.

Они оказались в комнатке, больше похожей на пенал – высокие своды, узкие стены, окно с тяжелыми ставнями и толстым стеклом, по-видимому, непробиваемым. Под окном стоял массивный столик. Возле стен, одна напротив другой, размещались две койки. На каждой в одинаковых позах – лицом кверху, руки сложены поверх одеяла, ноги вытянуты, – лежали старики. У того, что справа, запавшие веки были смежены, а рот страдальчески приоткрыт. Тот, что слева, являл собой обратную картинку: глаза были открыты и устремлены в потолок, а губы плотно, словно бы с трудно скрываемым раздражением, сомкнуты.

– Это Кактус, – представил Корженецкий того, что справа. – А это Капитан. Документов при них не имелось, настоящих же имен они по понятным тебе причинам не назвали.

– Почему Капитан? – спросил Моисей.

– Тельняшка на нем была, еле стащили. И татуировка, – Корж без особых церемоний закатал пижамный рукав на правом запястье старика; тот ни единым движением не выразил неудовольствия таким отношением.

– Может быть, криминальная, – предположил Сайкин.

– Все может быть, – пожал плечами Корж. – Сам-то он не скажет. Хотя… – Он осторожно сдвинул руки Капитана, откинул одеяло и задрал пижамную полу, обнажив старческие мослы, обтянутые пергаментной кожей. – Видишь шрам? Это старое осколочное ранение.

– И что? – спросил Моисей, который в складках дряблой плоти ничего толком не разглядел.

– Я думаю, наш Капитан успел прихватить войну. – Корж расправил пижаму, и бережно, будто изделия из богемского хрусталя, вернул руки старика в прежнее положение.