Плащ Рахманинова - Руссо Джордж

1962 г. — смерть Бертенсона в Лос-Анджелесе

1969–1989 гг. Эвелин два десятилетия живет в Калифорнии и пишет свои заметки

1973 г. — пятидесятипятилетняя Эвелин читает переизданную биографию Рахманинова, написанную Виктором Серовым

1975 г. — Эвелин в возрасте семидесяти пяти лет встречает на Элм-драйв Дейзи Бернхайм, свою ровесницу, и узнает от той о русской сиделке, которая ухаживала за Рахманиновым, когда тот был при смерти

1978–1980 гг. — Эвелин исполняется шестьдесят, она бредит связью Рахманинова со «старой русской сиделкой», упомянутой Дейзи, и начинает сочинять «Повесть сиделки»; переезжает из Беверли-Хиллз на Венис-бич

1983 г. — Эвелин шестьдесят пять лет, она безостановочно пишет

1988 г. — Эвелин семьдесят лет, она постепенно угасает

1989 г. — Эвелин семьдесят один год, в ноябре она посылает сундук с записями Джорджу незадолго до сердечного приступа, от которого она умирает перед Днем благодарения

1989–1992 гг. — Джордж три года проводит, погрузившись в дневники Эвелин

1993 г. — Джордж получает национальный грант на трехлетнее изучение истории ностальгии

1994 г. — Джордж переезжает из Нью-Йорка в Лондон

1968 г. — княжна Софья Петровна Волконская-Уонамейкер умирает в возрасте сорока трех лет на Багамах

1976 г. — свояченица Рахманинова Софья Сатина умирает в Нью-Йорке в возрасте девяноста шести лет

Отец Эвелин Чацкел был румынским евреем, чья семья торговала мехами и древесиной хвойных пород в Северной Молдавии. Местные леса поставляли дерево крупнейшим производителям немецких роялей: компаниям «Блютнер», «Бехштейн», — Стейнвей», «Безендорфер» — и на этом Румыния разбогатела. Когда «Чезару», как ласково называли его в семье, исполнилось двадцать, на Балканах назревала война, поэтому отец, Ефим Абрамович, убедил его жениться на какой-нибудь девушке из местных и уехать с ней в Америку. Чезар не стал долго ждать. Они с женой прибыли на остров Эллис в июле 1914 года, незадолго до выстрела в Сараеве, убившего эрцгерцога Франца Фердинанда и ставшего искрой, от которой разгорелся величайший пожар в Европе. После этого было уже слишком поздно бежать от Балканских войн, следствия безумного желания Болгарии создать империю вокруг Эгейского моря, — войн, к которым в 1914 году прибавилась и общеевропейская угроза.

Прозвище «Чезар» (что означает «отрезанный ломоть») соответствовало пламенному темпераменту молодого меховщика и его привычке с юности полагаться на самого себя, но при крещении он получил имя Ливиу — совсем непохожее на Чацкел (так на идише звучит еврейское имя Езекиель), которое потом трансформировалось в высокопарное Чезар. Он всегда писал Чезар как Cezar, хотя не был ни цыганом, ни шарлатаном — напротив, усердно трудился, даже не получив образования, и в жены себе взял Михаэлу, дочь еврейского портного из соседнего Барлата. После прощального застолья, длившегося три дня, папа Ефим поцеловал невестку и вложил в ее теплую ладонь серый бархатный кошель с золотыми монетами; он рыдал, понимая, что никогда больше их не увидит. Бабушка Рахелуша печально и неподвижно стояла рядом со своим сыном Ефимом и, плача, смотрела, как уезжает по мощеной дороге деревянная телега. Их единственный внук, отважный Чезар, отправлялся в Новый Свет — уплывал в неизвестность.

В будущем Михаэла никогда не рассказывала о путешествии через океан, словно эта тема была под запретом. Впоследствии Эвелин решила, что, возможно, перспектива пересечь Средиземное море и бушующую Атлантику вызвала у ее матери нечто вроде сонной болезни. Всего лишь год назад во время такого же рейса затонул «Титаник». Михаэла словно не в силах была говорить на эту тему и прикрывалась амнезией, утверждая, будто не помнит плавания, и Эвелин предположила, что мать была так счастлива выйти замуж и обрести свободу в новом мире, что запрятала воспоминания о морском путешествии в самый глубокий, безмолвный тайник своей памяти.

Михаэле отчетливо запомнились очереди на острове Эллис и медицинский осмотр, после которого их с Чезаром объявили отменно здоровыми. Слова таможенника она поняла так: «отменное здоровье» означало «крепкое тело». Попав на материк, муж с женой расплатились выданным им на границе серебром за повозку с лошадьми и сняли комнату на нижнем этаже дома с темными лестницами, располагавшегося рядом с Орчард-стрит в Ист-Сайде — самом большом еврейском гетто Нового Света. Еврейские эмигранты селились здесь с 1890-х, и район напоминал типичный восточноевропейский город с ветхими деревянными ларьками. Продавцы, стоящие за прилавками или разносящие свой товар, зазывали покупателей на всех языках, кроме английского. Там были портняжные, скобяные и бакалейные лавки, а еще заведения, из которых доносились запахи хотдогов и латкес (картофельных оладий). Зажиточные манхэттенцы давно покинули ряды домов из красновато-коричневого камня и переселились либо в Верхний Ист- или Вест-Сайд, либо за город. В 1890 году в этих красно-коричневых домах уже сдавали беднякам унылые проходные комнаты.

Новоиспеченные Абрамсы распаковали два свои сундука и приступили к изучению основных английских слов. Нашли румынского ростовщика по соседству, который обменял золотые Ефима — вместе с бархатным кошельком — на истрепанные зеленые доллары. Потом выучили названия окрестных улиц и магазинов. Они были предприимчивы, оптимистичны и свободны — готовы день и ночь трудиться, дабы устроиться на своей новой родине. Но их познания ограничивались мехами и древесиной, в которых Чезар разбирался благодаря Ефиму; они даже не владели языком своей новой страны.

Чезар заявил, что детей они заведут только после того, как он найдет работу и сможет обеспечивать Михаэлу. В их доме жил немолодой венгр, эмигрант из Тимишоары; Чезар ему понравился, и он рассказал, как стать ночным портным, не зная английского. Это было что-то вроде цыганской хитрости: ставишь у окна столик, стул, кладешь на стол ножницы и несколько мотков ниток, закатываешь ролыптору, и — вуаля! — прохожие начинают стучать в окно, ты жестом их подзываешь, и все — ты портной.

Несколько месяцев Чезар шил без остановки и шутил с проходящими мимо клиентами, у которых постепенно учился английскому, а заодно и дюжине других языков. С одним посетителем он говорил по-гречески, с другим — по-итальянски. Михаэла ходила по магазинам, готовила, убирала и еженедельно рассчитывалась за жилье. Она аккуратно складывала банкноты в конверт и шла с ним к управляющему домом. Те собирали оплату еженедельно из опасений, что однажды ночью жильцы просто исчезнут: не было никаких письменных обязательств, только плата за неделю вперед.

Однажды в окно постучал хорошо одетый человек средних лет. Ему нужен был постоянный портной в магазин на Орчард-стрит, рядом с Деланси-стрит, и он услышал о Чезаре. Этот человек мог гарантировать регулярную работу и платить Чезару по доллару в день. Он бегло говорил по-румынски и сказал, что эмигрировал из Бухареста. Чезар с Михаэлой решили, что им несказанно повезло: новый босс — их соотечественник, теперь они могут завести ребенка, не беспокоясь о том, как выучить английский и где раздобыть денег. Но у Михаэлы все никак не получалось забеременеть. Может быть, ей было слишком страшно в незнакомой стране? Чезар гладил ее по голове, нежно целовал в уши, просил не волноваться и дальше совершенствовал свой английский, переходя от звуков к словам, от слов к полусвязным предложениям.

Пять лет спустя, 25 декабря 1918 года, родилась Эвелин — Эвелин Руфь Абрамс. Эвелин ее назвали в честь матери Михаэлы (та была Эвелин Адамеску из Барлата), Руфь — в честь бабушки Чезара Рахелуши, а фамилию Абрамс, сокращенную от Абрамович, Чезар взял на острове Эллис, потому что таможенник убедил его, что она звучит более «по-американски». Через два года, в начале 1920-го, родился Бенджи. Они казались счастливым маленьким семейством из Нижнего Ист-Сайда, которое в течение 1920-х росло, время от времени переезжая в квартиру побольше; обеспечивал их харизматичный и успешный отец-портной, уже немного говоривший по-английски и игриво шутивший с местными дамами в те годы жестокой инфляции.