Множество жизней Элоизы Старчайлд - Айронмонгер Джон

– Ты убежденный коммунист? – спрашивала его Катя.

– Конечно, – отвечал он. – А ты?

– Я реформистка, – отвечала она, и в глубине ее глаз загорался огонь. – В моем понимании, это самый убежденный коммунист.

– Может, и так.

Они встречались, но летом 1968 года редко делали что-то большее, чем просто держались за руки. Иногда Катя позволяла Милану чмокнуть ее в щеку, а раз или два, в конце свидания, осторожно поцеловать в губы на ночь. Она не спешила заходить дальше, и он как будто тоже. Он никогда не распускал рук. Оба считали, что их отношения произрастают из дружбы, а не из похоти.

– Ты когда-нибудь слушала «Битлз»? – однажды спросил он.

– Все девочки в школе говорят о них, – ответила Катя.

– У меня есть их пластинка, – сказал Милан. – У тебя есть проигрыватель?

Катя отрицательно покачала головой.

– Тогда приходи в квартиру моего брата на Заградницкой. Послушаем пластинку там.

Квартира брата Милана находилась в центре Попрада, на седьмом этаже без лифта в здании больницы, где он работал рентгенологом. Это была однушка с односпальной кроватью. Проигрывателем оказался венгерский заводной патефон в футляре из оливкового дерева, и он относился к нему как к бесценному сокровищу, трепетно протирая все уголки патефона мягкой щеточкой, прежде чем включить музыку. Он поднес к губам свои длинные техничные пальцы.

– Будем слушать на маленькой громкости, – прошептал он. – Стены здесь сделаны из бумаги.

Они склонились над аппаратом. Милан осторожно опустил пластинку на вертушку и поставил тяжелую иглу на дорожку. Его брат нервно подкрутил регулятор громкости.

Музыка зазвучала сладко и провокационно. Царапающие звуки патефонной иглы. Гитарная какофония. Жгучая, энергичная гармония. Голоса, поющие на странно знакомом языке. Ритмичный барабанный бой.

«Она любит тебя, да, да, да…» [4]

Брат Милана убавил громкость.

– Такую песню лучше не включать слишком громко, – объяснил он. – За это можно сесть в тюрьму.

Это была музыка, которая просачивалась в кровь и текла по венам. Всеми конечностями Катя ощущала электрические разряды. Такую музыку хотелось слушать затаив дыхание. Это была болезнь, которая проникла в организм, как паразит, через уши, и поражала мозг.

– Она любит тебя, – прошептала она Милану по-английски, полуприкрыв глаза от удовольствия, но он тоже впал в транс, навеянный музыкой, и раскачивал головой, как плакучая ива на сильном ветру.

Милан обвил ее талию своими руками, и они соприкоснулись лбами, светясь огнем этой музыки. Они прослушали пластинку с обеих сторон, и все песни показались им по-заграничному странными, но соблазнительно притягательными. Катя чувствовала их всем своим естеством.

– Это английский, – объяснил Милан Кате. – Английские слова.

– Я знаю, – сказала Катя и удивилась тому, что действительно знает. – Они означают «она», – и она указала на себя, – «любит», – и она указала на свое сердце, – «тебя», – и она указала на Милана.

Позже, прослушав пластинку дюжину раз, они шли вдоль реки, возвращаясь к автобусной остановке на улице Штефаникова, и мурлыкали «битловские» мотивы, а Катя учила Милана словам. «Да, да, да, – подпевал он. – Да, да, да».

– Как ты поняла английский текст? – спросил он и взял ее за руку.

– Ты многого обо мне не знаешь.

– Расскажи мне.

– Папа не любит, когда я рассказываю.

– Здесь нет твоего папы.

В ответ на это она улыбнулась.

– В Новой Вышне это ни для кого не секрет, – сказала она. – Но я мало говорю об этом. Иногда деревенские бабки задают мне вопросы. Они называют это даром моей матери.

– Расскажи.

– Я не думаю, что это дар. Я называю это призраками моей матери. – Она вздохнула. Солнце высоко стояло в безупречном небе, на котором не проплывало ни облачка. – У меня в роду есть одна особенность, – сказала она, глядя ему в лицо. – Я думаю, это случается с нами в утробе матери. Какая-то алхимия или, может быть, магия. Кто знает? Но это то, что случилось со мной. Что-то очень странное.

– В утробе матери? Как это? – Теперь ему стало любопытно. Вместе они поднялись на мост. Это был Попрад – безликий город, жалкое собрание квадратных бетонных домов и тихих широких дорог, но набережная таила в себе некое очарование, особенно летом. Они стояли и смотрели на аллею деревьев, растущих вдоль кромки воды. Мимо проносились велосипедисты с сумками на спине. Женщина гуляла с ребенком. Они постояли так некоторое время, наслаждаясь видом.

– «Она любит тебя…» – напевала Катя. Она рассмеялась, увидев его реакцию. – Я вижу воспоминания моей матери, – сказала она наконец. Она отвернулась, чтобы не смотреть на него. – Не смейся. Они приходят ко мне во снах.

– Ты видишь воспоминания своей матери? – В его голосе звучало сомнение.

– А моя мать видела воспоминания ее матери, так что я вижу и их тоже. И воспоминания ее бабушки, и далее, и далее, и далее. Я вижу все жизни моей матери. – Они остановились постоять у перил над узкой речкой. Катя наклонилась, чтобы поднять камешек, и бросила его в темную воду. «Загадай желание, – говорил один из отцов ее прошлого. – Брось камень в воду и загадай желание».

– Далее… до начала времен? – спросил Милан. Он умело держал лицо.

– Нет, не до начала, – ответила Катя. Она смотрела куда-то вдаль. – Была та, с которой все началось…

Он изогнул брови.

– Женщина по имени Элоиза Мария Монбельяр, одна из умнейших женщин своего поколения.

– Ага. – Лоб Милана дрогнул, когда он слегка нахмурился. Он попробовал ее имя на вкус: – Элоиза Мария…

– Монбельяр.

– Не словацкое имя, – заметил он.

– Не словацкое.

– И… с нее все началось?

– Да.

Он посмотрел на нее, как будто не зная, что спросить дальше.

– И ты правда знаешь ее имя?

– Не говори глупостей. Конечно, знаю, – сказала Катя немного сердито. – У меня же есть ее воспоминания. – Она обняла Милана за талию. – Понимаю, наверное, это кажется тебе странным. Мне и самой это кажется очень странным, а я с этим живу. Но я помню жизнь Элоизы. Не во всех подробностях, а, знаешь, как воспоминания из глубокого детства: здесь обрывок, там пробел. Как мозаика, от которой у тебя осталось несколько десятков деталей, а сотня потеряна, но даже несмотря на это ты все равно можешь восстановить картину. Потому что все самые важные фрагменты у тебя есть. Вот на что это похоже. Некоторые воспоминания такие четкие, что как будто произошли со мной вчера. Другие смутные, сбивчивые. Третьи должны быть на своем месте, но когда я тянусь к ним, они исчезают. Все, как и с обычными воспоминаниями, наверное. Я помню дни, людей, разговоры. Я помню места. Лица. Еду. Я помню сады, деревья, моих любимых лошадей. Я помню собак. Помню учителей. Помню друзей и врагов. Я помню спальни, холодные зимы и жаркое лето. Я помню парней и любовников, мужей и детей. Я помню прошлое Элоизы, как если бы… как если бы это было мое собственное. Хотя, возможно, так оно и есть.

Милан выглядел растерянным.

– Я не знаю, что сказать, – признался он.

– В прежние времена, – сказала Катя, – меня бы сожгли как ведьму.

Они прошли от моста до автобусной остановки на Штефаникова, и Милан взял Катю за руку, когда она садилась в автобус.

– До завтра? – спросил он и осторожно поцеловал, дождавшись ее разрешения.

– Ты только не пугайся, – попросила она. – Или я пожалею, что рассказала тебе об этом.

– До завтра, – повторил он и улыбнулся, давая понять, что все в порядке.

– Она любит тебя, – сказала она.

– Да, да, да.

Какое блаженство – спать. Зимними утрами, когда угасающие угли кухонного очага уставали от бесплодных попыток согреть дом, когда по окнам стелился иней, рисуя карты замерзших рек, Катя пряталась под шерстяными одеялами и маминой накидкой из меха баргузинского соболя, провалившись в сладкое забытье между сном и явью. Полчаса, или около того, пока не зазвонит старый будильник Ярослава, созывая всех на дойку. Полчаса неизведанного наслаждения. Теперь она умела открывать свои сны и листать, как книги из книжного шкафа. Она могла закрыть глаза и отправиться в любое место, время, день, могла выбрать любого из призраков в свои провожатые.