Олег Дарк - Смерть в гриме

— Нет, нет, Вы не можете его знать так, как я, — взволнованно говорила она, вставая и вновь усаживаясь и, вероятно, продолжая не сегодня начатый спор.

Однажды она мне позвонила утром, чтобы сказать, что все сделала, можете сегодня приехать и забрать. Я даже всполошился, почему такая спешка. Хотел в какой-нибудь другой день, сегодня не слишком удобно, я же не знал еще, у меня другие планы, я вообще не хочу из дома выходить. Потому что срочная работа. Надо еще немного посидеть за столом, может быть, в другой день, завтра-послезавтра. Пусть у нее пока полежит, я же не тороплю, время есть. А она мне сказала, что в бли

Вы мне только скажите, как мне себя вести, чтобы я заранее знала, — прерываю я его размышления. — Я же не знаю Ваши планы. А то ведь когда все соберутся, у нас с Вами уже не будет возможности. Чтобы не вышла какая-нибудь нелепость или натянутость, а то я не люблю. А то я вылезу, скажу, что буду Вам помогать, чтобы Вы не были один, а Вам наоборот — этого совсем не нужно. Это же Вы все придумали. Как я буду выглядеть? Вы хотите, чтобы я участвовала и Вам помогала?

— Я не знаю, — отвечаю я, — чем Вы мне можете помочь, но я бы очень хотел, чтобы Вы всегда присутствовали и сопровождали меня, куда бы я ни направился. Для меня это очень важно.

— Хорошо, я согласна. Я сделаю все, что Вам будет нужно, — отвечаю, а я думаю, что мне, может быть, вообще нужен только свидетель. Я же не знал, насколько необходимым окажется ее участие и как много она сделает для меня и моего дела.

Входила ее раскрасневшаяся, возбужденная дочь и спрашивала, нет ли у нас кофе, потому что они тоже уже хотят. Она немного запыхалась. Потому что застеснялась. Они обе смущались как-то на удивление быстро, как будто соревновались между собой. А ГГ говорила, что нет, но она поставит и позовет, когда будет готово. И что надо было прежде постучаться. Как будто не знала, что я тут, и вдруг увидала. Разве ты не видишь, что я не одна? Теперь они обе счастливо смеялись. Она имеет в виду, что с мужчиной. Иди, иди, как тебе не стыдно. Потому что на самом деле долго готовилась перед тем как войти, чтобы мне показаться, и от этого запыхалась. Ее намек кажется мне оскорбительным, и я отворачиваюсь. У нас с ней нет и не может быть ничего. Я тебя позову, когда все соберутся и станет интереснее, — говорит ГГ.

Дочь Галя уходит. Она и приходила для этого, а не кофе. Они боятся пропустить. Никакого дня рождения на самом деле нет, а они собрались, чтобы посмотреть на настоящих живых писателей, которых знают по именам, любят и читают. Их ГГ предупредила. Я представляю, как они созваниваются. Сначала ГГ звонит и говорит, что у нее будет происходить очень интересное. А Галя-маленькая спрашивает, правда ли, что это должно обязательно быть или еще может как-нибудь сорваться. Обязательно, говорит ГГ, и ты приходи, чтобы не пропустить, потому что такое раз в жизни, все в одной комнате и разговаривают между собой. А не как ты их видишь всегда на сцене. А Галя-маленькая тогда говорит, а может ли она пригласить кого-нибудь из своих друзей, чтобы они тоже посмотрели. Конечно, можно, отвечает ей Галина Георгиевна. А это удобно, удобно? спрашивает Галя, если мы придем, потому что они же не рассчитывают, что кто-то еще будет. Придут, а тут уже и так толпа. Да удобно, говорит ГГ, ты мне надоела. А потом дочь Галя опять перезванивает и говорит, что она уже всех обзвонила и они, конечно, придут, потому что это же раз в жизни. Но вот Миша, ты же его помнишь? тоже спрашивает, а уверена ли твоя мама, что это будет естественно, если мы все явимся. Это будет нормально, устало отвечает ГГ. Но только вы сделайте так, как будто вы случайно и так и так пришли бы. Я подумал, что и в этот раз все подстроено.

жайшие дни неудобно ей. Она будет очень занята, потом это все затянется, как всегда бывает, когда откладываешь, так что если я все-таки смогу вечером… Я, конечно, мог и сказал, что прямо сейчас подъеду.

Вот хорошо, что Вы приехали, говорила Галина Георгиевна, открыв мне, как будто не ждала и случайность. Как будто это я сам. Как раз познакомитесь, Галя, моя дочка, я Вам про нее рассказывала. А я подумал: одинаковые. Да, я помню, сказал я. Она вышла с матерью меня встречать, и волей-неволей ей пришлось протянуть мне руку. По-латыни, подумал я. С особенным удовольствием, как всегда в таких случаях, пожал ее гладкокожую, скользящую, вялую. У меня тоже очень маленькая. Хотя, вероятно, предупреждена, но все равно испугалась, как все люди тривиальны и предсказуемы. Откинувшись телом, чтобы удобнее, и свесив голову на грудь, разглядывал с наслаждением. Я ведь каждый раз напрасно жду, чтобы кто-нибудь удивил и отнесся иначе. Все равно же привыкнут и перестанут обращать. Но Руслану однажды удалось, в его взгляде только искреннее равнодушие и притворный интерес. Иди, покажи ему, что у тебя есть, велела мама Галя, — ему будет очень интересно. Она послушно повернулась и пошла к себе, а я за ней. А потом мне уже казалось, что он меня предпочитает из всех.

В ее по-девичьи обставленной комнатке — кушетка, шкаф для одежды, древний магнитофон на стуле у окна. Еще пара стульев в разных местах, кресло. Справа от окна — секретер без стекол с книгами, то одна, то другая упадет, а она ее подбирает. С открытой крышкой, заваленной тоже книгами, исписанными листочками, кассетами, из которой выкапывала с неуместившимися. Стены увешаны и обклеены плотно. Слишком темные, непрофессионал, сама, что ли. Вместо битлов и «Нирваны» — сцены из перформансов. Виктор Харитонов (живопись, голова в красном, растрепанном пламени) и Евгений Ерофеев, еще молодой, в обнимку с сыном (снимок). Афиши и объявления о выступлениях. Или лекциях. О Прусте и постструктуралистах. Самое нарядное — о маркизе де Саде.

Она меня то близко подводила, объясняя, что там происходит, то отбегала, хватая за руку, чтобы я издали посмотрел, тащила за собой с восторгом. Потому что удобнее. Хотя я и так узнавал, я же бывал на них всех. Правда, еще потом мне стало казаться, что притворным было равнодушие, а на самом деле он любит всякие отклонения и старается ими себя окружать. Зацепившись за что-то на полу, чуть не упал, кажется, паркетина отошла. И это меня несколько разочаровало. Как и все, очень быстро привыкла ко мне и уже не чувствовала скованности. Когда отбегала со мной от фотографий, худые, тоненькие бедра тряслись.

Она тоже очень небольшого роста, как и ее мама, со вздернутым и одновременно с приплюснутой, в смысле — распластанной переносицей. Зато кожа очень гладкая и розовая, как будто горит изнутри, а рот тоже румяный и слегка припухший. Две пуговицы на рубашке вверху расстегнулись, джинсы обтягивают крошечный круглый задик. Маленький, серебряный, вероятно, нагретый между показывался и сверкал. Как и все девушки того возраста, когда они хотят показать, что многое знают, читали или видели и во всем этом разбираются, она мне рассказывала очень подробно о концептуалистах и постмодернистах, тщательно произнося нравящиеся термины, а я вежливо слушал. А еще и еще потом стал задумываться, отчего это так с ним, словно бы в нем самом чего-то не хватает или что-то лишнее. Так что мое к нему отношение всегда было сложным. В них звучало что-то нереальное, почти неземное, не относящееся к жизни вокруг нее.

Постепенно оказывалось, что она их всех хорошо знает, встречалась, сидела рядом или разговаривала раз, два раза. Она пыталась мне их описать. Как будто я их и так не встречал каждый день. Как кто выглядит или на кого похож, в смысле дать их портреты. Я подумал, что она, может быть, ведет дневник, было бы интересно, или ее стихи. С кем общается, дружит, то есть разные подробности личной жизни, которые она тоже очень хорошо помнила, случайно оброненное слово, замечание, шутку или каламбур. Или рисует. Один — на лысеющего дон Кихота, если бы дон Кихот был румян и говорливее, чем у Сервантеса. А другой — на гладкоголовую фарфоровую статуэтку. Я подумал, что это чисто женское сравнение. Сервантеса она тоже читала. Только зубы очень плохие, в разные стороны, она показала. Они ее восхищали, потому что были свободными людьми. Мне было не по себе, немного неприятно.

Как они одевались, вели себя, обращались друг к другу по имени-отчеству. Приходили всегда с опозданием, а держались особняком и только друг с другом. Потому что в их среду ведь очень же трудно всегда попасть. Их долгополые ши и пузыри га, тельня и толсто и разные шля на стареющих мужчинах и сопровождающих горбоносых девушках. Но особенно, конечно, их бы бе, которую они вместе выдержали, представляете? Их же раньше не печатали, запрещали, преследовали там вызывали. Я не представлял. Поэтому теперь, наоборот, ничего без них не обходится, приглашают всюду и денег много. Потому что у них цель была. Я кивнул. Мне это все было неинтересно, я это и без нее знал. Когда фотографии на стенах закончились и она присела, чтобы показать из пакета, острый угол коротких волос на лицо, а она его отбрасывает; я сидел с ней рядом.