Мария Свешникова - М7

В. сразу распознал Кати и моментально оказался напротив нее. Атлетического телосложения мужчина неопределенного возраста, ведущий аскетичный образ жизни, с паутинкой морщинок близ переносицы и возле глубоко посаженных глаз цвета мутного сердолика. Спустя пять минут разговора выяснилось, что В. коллекционировал самшитовые трубки для курения, умело напевал дифирамбы женщинам и когда заказывал вино, вместо бутылки просил принести чарочку. В детстве обожал карандаши с мягким грифелем, со временем расплывающимся сажей на рисунках, где изображал трясогузок. В молодости обожал сидеть на крыльце в дедовской тужурке и курить, небрежно отрывая фильтр от сигареты.

― Так если серьезно, сколько ты хочешь за «Бьюик»? ― поинтересовался В. с пиететом, не желая оскорбить слишком маленькой суммой молодую девчонку с взъерошенными бровями.

― А сколько предлагаете? ― Кати была напугана настолько, что готова была на любую сумму.

― Пять тысяч тебя устроит?

― Долларов? ― чуть не взвизгнула Кати.

― Ну не рублей же, ― разулыбался В.

― Но вы даже не посмотрели машину.

― Почему же, перед тем как зайти, я оценил ее со всех сторон ― а что внутри, меня мало интересует. Все равно реставрировать, ― он долил вина себе в бокал и полюбопытствовал: ― Почему Кати? Просто Катей нельзя называть?

― Просто Катей нельзя.

― Откуда у тебя этот «Бьюик»? Признавайся, угнала у соседей? ― он рассмеялся, чем несколько задел Кати. Она почувствовала себя все той же голодранкой, которой ощущала в английской спецшколе. Неужели она выглядит настолько бедной и жалкой, что не может иметь в собственности даже доисторический «Бьюик»?

― От деда досталась. Стояла в гараже никому не нужная. ― Кати предпочла честно ответить на поставленный вопрос.

― А зачем продаешь?

― Деньги срочно нужны.

― А почему деньги нужны? ― В. проявлял участливый интерес.

«Что за допрос? Да какая разница, ― думала Кати, ― на наркотики, аборт и тротиловые шашки, тебе-то что до моих бед?»

― А зачем людям бывают нужны деньги, по вашему мнению? ― вопросом на вопрос, уколом на укол ― в этом была вся Кати, или не самая смиренная ее часть.

― Чтобы покупать платья и кататься по миру? ― В. поправил дорогие часы с платиновым корпусом на правой руке.

― Чтобы деньги делали деньги ― уже неправильный ответ? ― Кати было пакостно от его шуток, она не знала, в какую категорию их переводить ― жесткий подкол или просто невинная ирония.

― И что ты со сделанными деньгами делать будешь? Построишь дом на берегу моря и станешь мизантропом? ― В. давно уже скучал по молодым и дерзким человеческим проявлениям.

― Встречу прекрасного принца с ужасным характером. Влюблюсь в молодого, буду независима и всегда неправа.

― А ты смешная.

Снова укол. Снова Кати передернуло. Снова это чувство неловкости. «Какая одиозная личность», ― пронеслось у нее в голове, но пронеслось настолько быстро и мимо, что уже спустя мгновение она растворилась в этой беседе, почувствовав, как ее ледяная маска дает трещинки и как ручьями стекает страх быть непонятой под натиском самых едких комментариев.

― Можно маленькую ремарку? ― решила с улыбкой подлить масла в огонь Кати и, не дождавшись его согласия, выпалила: ― Вы абсолютно не умеете делать комплименты.

― Права. Ладно, давай так ― вот половина, ― В. открыл кошелек и отсчитал двадцать пять стодолларовых купюр (в момент этого отсчета у Кати потемнело в глазах от чувства сбывающейся мечты), ― машину можешь оставить здесь или привезти вечером, съездим к нотариусу, все оформим... Ты с учета ее сняла?

Кати отрицательно покачала головой.

― Я готова выписать генеральную доверенность с правом перепродажи. Как снимать с учета ― я не знаю.

― Ладно, тогда вместе к нотариусу сгоняем. И... если хочешь ― можешь исчезнуть с деньгами. Я ничего плохого тебе не сделаю. Номер мой у тебя есть. Позвони мне в шесть, если не исчезнешь, и скажи, откуда тебя забрать. А сейчас я побегу, ― одним движением руки он подозвал официанта с алебастровой кожей и родинкой на правом веке и передал ему свернутую купюру. ― Ты пока позови подруг и пообедайте. Все оплачено. Мне тоже когда-то было восемнадцать. И у меня не было денег даже на сигареты.

Кати даже не думала пропадать и обедать с подругами не стала ― ей было стыдно проедать чужие деньги, и это чувство стыда за отсутствие собственных она еще долго не могла в себе побороть. Иногда ухажеры водили ее в кино, оплачивая билеты, на Восьмое марта дарили чайные розы или белые лилии, но никто и никогда не врывался вот так в ее жизнь и не давал ей возможности шиковать или даже просто наслаждаться обедом за чужой счет. Она тогда и подумать не могла, что можно довериться, принять помощь от мужчины ― и он не потребует ничего взамен, а просто будет угождать из чувства заботы и сострадания. Нет, не из жалости, а из искреннего, пусть местами эгоистического и тщеславного желания облегчить чью-то долю, замолить былые грехи. В. не был озлоблен на жизнь. И всеми своими действиями показывал, что не боится доверять первым встречным. Или хорошо разбирается в людях. Он же знал, что Кати никуда не исчезнет. Откуда?

Она исчезнет потом. Но и об этом В., наверное, уже тогда догадывался, однако эти догадки не помешали ему совершать поступки, вдохновляющие Кати и заставляющие ее мечтать. И может, именно тогда в ее голову туманными и прохладными закоулками прокралась скромная, худенькая, практически анорексичная теория, что можно быть просто женщиной. Просто слабой. И просто быть.

И она молча протянула ему ключи.

― Даже если вы исчезнете, я не перестану верить в людей. И не объявлю машину в угон. ― Кати достала из старой тряпичной сумки свидетельство о регистрации и паспорт транспортного средства. ― Можете забрать меня с пятой линии. Дом 17. Тогда, когда вам будет удобно.

― Я заберу, но ключи и документы оставь у себя.

Кати ждала приезда В. как пришествия мессии. Считала минуты. Сыпала сахарный песок мимо чашки на льняную скатерть. Чуть вошла в дом ― сразу приготовила парадный файдешиновый плащ и тихо спряталась на террасе возле окна.

Небо мрачнело: из розовато-селадонового оно насупилось, рассерелось, и, прикрываясь осенней сепией, слезилось и таяло густыми, будто ртутными каплями дождя. По крыше, выстланной кровельным железом, прохаживались нахохлившиеся вороны и своим топотом, который эхом отдавался в водосточной трубе, несколько раз не на шутку испугали Кати.

С самого обеда Кати находилась в умоисступлении. Уж настолько она не рассчитывала встретить располагающего к доверию человека, да и просто кого-то, кто мог бы соответствовать ее наивным представлениям о мужчине-спасителе. Она вспомнила, как лежала на прелом рубероиде старого сарая и смотрела на закатное солнце, не щурясь, через боль и подергивание глаз пыталась впустить в себя как можно больше света.

В. почувствовал свет, излучаемый Кати не нарочно, свет давно уже спрятанный и забытый за повседневными проблемами и заботами. Ему, в отличие от остервенелого юнца, уже не претила простота и дерзость, подростковая дикость, самобытность и при этом зрелый и глубокий, как будто вечно уставший, взгляд. В. приехал без звонка. Покурил, разглядывая чахлый дом, покосившийся и сгорбленный забор из штакетника, запущенный сад со старыми яблонями, грушами, разросшимся орешником и жухлым ольховником. В. проникся тоской и состраданием к молчаливому саду, как проникаются нежностью к обветшавшим усадьбам, пришедшим в запустение из-за разорения хозяев.

Преисполненный немого сострадания, он усадил Кати в машину, пахнущую телячьей кожей и полиролью, и увез сначала к нотариусу, потом ужинать, а в завершении вечера они просто катались по М7, болтая о жизни, рассказывая забавные и постыдные случаи собственных фиаско, смеялись над провалами и со скрупулезной тщательностью запоминали детали услышанного. На первом же анекдоте перешли на «ты» и начали дотрагиваться друг до друга в разговоре. Кати не могла отделаться от желания прижаться к нему, В. часто хотелось ее обнять, но оба держали дистанцию.

― Ты так и не рассказала, зачем тебе так срочно нужны деньги? ― В. пытался пробраться в глубину ее замыслов.

― Неужели тебя это правда так волнует? Но я расскажу тебе, зачем мне понадобилось продавать «Бьюик» только после того, как ты поделишься со мной, откуда у тебя деньги. Экспроприировал чужую собственность в девяностые, как и все? ― Кати улыбнулась, она тоже смешала в последнем предложении иронию и любопытство.

― Ты считаешь меня каким-то мелким бандюганом, что ли? Я, например, не понимаю, кто они такие ― те, кто по рынкам носились и выручку по палаткам собирали, это они ― экспроприаторы? Нет, я не бегал. По крайней мере, сам.

― Но тем не менее...

― Да, в девяностые у меня были ЧОПы. А у кого их не было?

― ЧОП ― это частное охранное предприятие?