Йозеф Винклер - Родная речь

Он заметил, что Варвара Васильевна более ласково обращается с животными, когда остается со скотиной наедине, чем при свидетелях или помощниках. Она оглаживала брюхо беременной свиньи, нежно прикасаясь к свиным соскам, как к своим собственным. «Как только я вошел в хлев, сразу понял, как вы лелеете своих животных, — сказал ветеринар и обнял ее, — куры не шарахаются, не взлетают под потолок, как на иных дворах, скотина не гремит цепочками и не ревет, словно перед закланием, когда появляется незнакомый человек». В ту же ночь свинья опоросилась четырнадцатью поросятами, два оказались мертворожденными. Он хотел было спросить, куда она подевала мертвых, но поостерегся, решив, что не стоит в общении с ней слишком часто произносить слова «смерть» и «мертвый». Хворого поросенка она кормила из бутылочки с соской, предназначенной для питания младенцев. «Даст Бог, выживет», — сказала она, обустраивая ему теплый закуток в деревянном ящике под кухонной плитой. На следующее утро ей пришлось вынести ящик, в котором на соломе лежал бездыханный поросенок. Другой уродился без заднепроходного отверстия и на глазах так раздувался, что казалось, вот-вот лопнет. Варвара Васильевна продезинфицировала нож и сделала надрез на поросячьей попке. Через несколько дней она отнесла мешок с посиневшей тушкой на задворки и бросила ее в компостную кучу. Ребенок опустил десятишиллинговую монету в прорезь на розовой спине свиньи-копилки.

Корова повернула голову и уставилась на подрагивавшее пламя свечей, когда Варвара Васильевна наполняла миску молоком из большого оцинкованного бидона. Вслед за Яковом Меньшиковым, который нес светильник с пятью свечами, она с молочной миской вышла из хлева, и у них под ногами скрипел свежевыпавший, белый, как стерильная вата, снег. Однажды, спеша по дороге через горное пастбище, на богослужение в экуменической церкви, они увидели в канаве груду окровавленных свиных костей и ребер. Кровь капала на ягоды черники. Три или четыре раза Варвара Васильевна отходила в кусты, чтобы справить малую нужду. «А ты ступай, — говорила она, — иди дальше». Католический священник разочарованно озирался, когда во время причастия никто не подошел к облатке, которую он держал наготове в поднятой руке.

«Нынче мне приснилась лошадь, — сказала Варвара Васильевна, — конь, который, задрав ноги, катался по земле и терся спиной о солому, смотреть было страшно. Уж я-то знаю, если приснилась лошадь, готовься к тяжелой болезни. Желток для тебя полезней, чем белок. Желток дает красные кровяные тельца, а белок — белые». Она советовала ему пить побольше молока и поменьше кофе. «С твоим-то бледным лицом никак нельзя без молока». К тому же кофе ей приходится покупать, а молоко свое, им хоть залейся.

Швейную машинку, на которой Варвара Васильевна шила похоронные одежды, она после работы укрывает, словно покойника. От нее я услышал про красноватый снег, именуемый кровавым, однажды он выпал на здешних склонах. Утром она наскребла под кустом бузины малость черной земли и крикнула ему, с любопытством наблюдавшему за ней с балкона: «Это я для больной чушки!..»

Временами она навещает беззубого, вечно пьяного старика, который был на войне летчиком и сбросил бессчетное количество бомб. «Сколько я сгубил человеческих жизней, — скорбно приговаривает он за стаканом горькой на травах, воздевая свои немощные руки. — Сколько я людей положил! Мне то и дело снятся бомбы в моей стальной птице и разорванные в клочья тела людей, их смерть на моей совести. Сколько я людей сгубил!» Он живет в арендованном доме для приезжающих на выходные в деревню на горе. Из-за пристрастия к алкоголю его взяли под опеку.

«Ты все равно что скульптор с долотом», — сказала ему Варвара Васильевна, имея в виду стук электрической пишущей машинки, который слышала изо дня в день уже не один месяц. Когда он посетовал на трудности своей работы, она ответила фразой: «Я рада, что и тебе бывает трудно».

Когда Яков Меньшиков прочитал в газете про одного австрийского крестьянина, который тридцать лет назад купил за тридцать тысяч шиллингов полуразвалившуюся церковь, со временем восстановил ее, и в конце концов в ней отслужили первую после ремонта мессу, он, человек со стороны, сказал себе: «Вот бы мне жить и писать в такой церкви, я разложил бы рукопись на алтаре, а заканчивая работу, убирал бы листы в дарохранительницу».

Когда она с Николаем была на рубке леса, издалека донеслась сирена пожарной машины, Варваре Васильевне представилась картина ее горящего дома. «Первым делом я подумала о твоей рукописи, — сказала она, — дом-то и утварь, слава Богу, застрахованы».

«А что ты напишешь, например, про меня?» — спросила одна девушка. «У меня нет желания писать то, чего бы ты не хотела о себе прочитать», — ответил он.

Он нарочно порезал себе палец, чтобы вызвать сочувствие Варвары Васильевны. Она всплеснула руками и заголосила так, что от испуга он ненароком поранил себя еще сильнее. Она тут же принесла ножницы и лейкопластырь.

Бредя в непроглядно темную ночь по полю, он наткнулся на колючую проволоку, ржавый шип распорол ему кожу на бедре. У Васильевны дрожала рука, когда она дезинфицировала рану на голой ноге спиртовой настойкой на травах.

Включив свет в кладовке, он вдруг увидел перед собой выстроенную в линию пернатую эскадрилью — здесь головами вниз висели желтые забитые куры. Он долго разглядывал запекшуюся кровь на обрубленных шеях, судорожно сведенные или растопыренные когтистые пальцы.

«Варвара Васильевна испытывает мою натуру, — думал он, — иногда подсовывает мне свежевыстиранные носки своих сыновей, но я всегда отказываюсь от них, говорю, что это не мое».

Яков Меньшиков просыпался несколько раз за ночь, он привставал на постели, прислушиваясь к шебуршанию какого-то зверька. На третью ночь, уже под утро, захлопнулась крысоловка, которую Варвара Васильевна, положив в нее в качестве приманки кусочек сала, задвинула под диван. Утром он взял бумажную салфетку и, прихватив мертвую крысу за хвост, спустился по ступеням и отнес ее к компостной куче.

Ночью ему приснилась гремучая змея, укусившая его в правую руку, и он подумал, что под змеей можно подразумевать крысу, которая обнюхивала его ладонь. «Если тебе снятся змеи, — сказала Варвара Васильевна, — значит, где-то рядом — лживый человек…»

Он натягивал тонкие белые колготки, поглаживал схваченные нейлоном ягодицы, слегка запрокидывал голову и, вытянув левую, а затем правую руку, надевал бюстгальтер, потом, вывернув руки, застегивал его на спине; он облачался в белую ночную рубашку и закреплял на голове прижизненную маску Петра, которую снял с него несколько дней назад под наблюдением Варвары Васильевны.

Старый гробовщик, разряжая ружье, направил ствол на приближавшегося Якова Меньшикова. Тот в испуге остановился и инстинктивно прикрыл ладонями левую часть груди. На следующий день он рассказал об этом хозяйке, а та в свою очередь — старику-охотнику. «Стало быть, он тебе уже доложил», — сказал гробовщик Варваре Васильевне. Яков услышал эти слова, стоя у кухонной двери, он тут же вбежал по лестнице и заперся в своей комнате. Через несколько дней, когда Варвара Васильевна отсекала во дворе головы еще нескольким курам и сцеживала кровь в пластмассовое ведро, гробовщик, проходя мимо, сообщил новость: в Камеринге умерла от рака пятидесятилетняя Тереза Энгельмайср, похороны — уже после обеда. «При жизни, — от себя добавил Яков Меньшиков, — она все норовила вышибить этого рака из своего тела и вколотить его в спины дочерей». Брат Якова Меньшикова вспомнил, как Зигфрид Энгельмайер, второй сын Терезы, у помоста с гробом матери настоял на том, чтобы его открыли еще раз, приложил ладонь к сложенным на груди рукам покойницы и произнес: «А ведь она холодная».

Сидя в черных нейлоновых чулках на краешке кровати под иконой, он умащивал свое тело, втирая в кожу moisturizing band and body lotion.[12] У него было такое ощущение, что он бальзамирует себя при жизни. Несколько капель упало на эластичную полосу, стягивающую верх чулка. В рекламной брошюре косметической фирмы он отметил строки: «Экстракт конского каштана улучшает кровоснабжение, ментол освежает, софора тонизирует и оказывает противовоспалительное действие… Экстракт полевого хвоща делает кожу более крепкой и эластичной». Слова кровоснабжение, софора и полевой хвощ трансвестит Яков Меньшиков подчеркнул красным.

Он оглядывал свой по-женски широкий при довольно узком корпусе таз, вспоминая, как его в детстве шлепала по заднице мать, приговаривая: «Ну и жопка!» Еще ребенком он обертывал марлевой повязкой нижнюю часть туловища, как бы мумифицируя свои мужские гениталии. Он вспомнил, как, плескаясь в деревенском корыте, зажимал половой член между ляжками, гладил свой детский безволосый пах и клал на дно зеркало, чтобы можно было видеть вагиноподобную щель в заднице.