Макар Троичанин - Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 2

Наконец-то они стали мыслить синхронно, и больше всего обрадовало Владимира, что Зося вообще стала размышлять над запретной темой. Нет, Ксения Аркадьевна не просто не хотела иметь шумной семьи в доме, она не хотела иметь конкретного типа, главу семьи, угадав разведчицкой интуицией в нём соглядатая-осведомителя, обязанного на всякий случай наблюдать за ней с обещанной наградой в будущем в виде всего дома. Может быть, чем чёрт не шутит, она даже знала его, знала о его двойной роли и, как могла, защищалась. Во всяком случае, эту игру НКВД-шники проиграли и решили, чтобы не было нежелательных повторений, не церемониться, тем более что послевоенное время позволяло любые открытые нарушения прав личности под видом выявления и наказания пособников немцам. Особенно подфартило им с письмом итальянца, которое вполне могло и быть, а могло быть и выдумано.

- Вам показывали письмо итальянца?

- Нет. Вы что, думаете, его не было?

- Не знаю, - честно ответил Владимир. – А что крамольного могло быть в том письме?

- Разве вы не знаете, что переписка с иностранцами запрещена?

Есть прокол, самозваный Васильев. Маленький, но прокол. Хорошо, что есть и оправдание.

- А разве Ксения Аркадьевна писала итальянцу?

- Не знаю, - виновато ответила Зося, начиная понимать, что и на самом-то деле никакой вины тёти в письме итальянца нет.

- Конечно, нет, - подтвердил дотошный следователь, увлёкшийся своими логическими выводами, так удачно ложащимися кирпичик к кирпичику в оправдательный приговор. – Если перехватили письмо итальянца, то такая же участь непременно постигла бы и письмо вашей тёти. Она, конечно, об этом знала и, естественно, никакой переписки между ними не могло быть. Согласны?

- Да.

Ещё бы ей не согласиться!

- Можно предположить, что и письмо итальянца было довольно безобидным. Скорее всего, он вспомнил их встречи, может быть, приглашал в гости и, конечно, благодарил за какой-нибудь поступок Ксении Аркадьевны, который спас ему если не жизнь, то свободу или карьеру.

- Это ваше предположение ничем не обосновано, - категорически возразила племянница, всё ещё пытавшаяся сохранить нейтралитет. – Не надо придумывать то, чего не было.

- Согласен, не будем, - отступил Владимир, чтобы пойти в обход. – Давайте тогда разберём основные возможные гипотезы о содержании письма. Нам надо хотя бы приблизительно знать это, потому что оно послужило причиной ареста тёти.

Зося молчаливо согласилась, чуть-чуть шевеля какой-то камешек носочком чёрной туфли без каблука и с поперечным ремешком, пытаясь не упустить нить его рассуждений и изредка пытливо взглядывая на перлюстровщика чужих писем.

- О чём же он мог написать? – начал Владимир перечислять гипотезы, которые ему виделись. – Ну, во-первых, ни о чём. Просто написал, вспомнив старые встречи и разговоры. Со скуки. НКВД такое содержание не заинтересует, поскольку ничего преступного в нём нет. Во-вторых, письмо могло быть о любви. – Зося непроизвольно фыркнула, абсолютно исключая это унижающее чувство между советской женщиной, тем более тётей, и капиталистическим мужчиной. – Почему бы и нет? – возразил Владимир, угадав её реакцию. – Ксения Аркадьевна была умной, образованной, интеллигентной и очень обаятельной женщиной, и экспансивный итальянец в суровых условиях войны не мог не заметить этого. Я, конечно, не смею говорить об открытой и взаимной любви, скорее всего такого не могло случиться из-за специфики вечно насторожённой подпольной работы, да и Сироткин не допустил бы ничего подобного во вред делу, и если бы жена дрогнула, он попросил бы её отозвать. Нет, Ксения Аркадьевна ни при чём, - уверенно гнул свою линию следователь. – Если и была любовь, то односторонняя. И вот, когда пушки замолчали, и можно стало заняться собственной жизнью, итальянец решил для облегчения сердца объясниться окончательно. Конечно, он не ожидал взаимности. Между ними – границы и границы, и жизнь в разных мирах, но он – итальянец, ему сдержаться невозможно. – Владимир внимательно посмотрел на Зосю, которая слегка порозовела и не поднимала глаз, не одобряя даже того, что тётя стала жертвой чувства человека с той стороны фронта. Она не верила в эту любовь, и Владимир решил не развивать дальше эту мысль. – Впрочем, для нас и не важно, что было в письме, важно, что оно, если и о любви, то ничем не порочит тётю, а, наоборот, возвышает как человека и как разведчика, не поступившегося делом. Здесь контрразведчикам тоже нечем было поживиться.

- А не проще ли предположить, что злосчастное письмо явилось обычной провокацией? – не вытерпев, подсказала Зося понятную и, на её взгляд, наиболее достоверную гипотезу.

- Провокацией против кого? – живо уточнил Владимир, обрадовавшись её заинтересованности, хотя бы и такой грубой. – Против Ксении Аркадьевны? Кем же она была? Важным государственным чиновником? Известным политиком? Военным деятелем? Может быть, временно законспирированным разведчиком? – Зося молчала. – Она даже в войну была, по сути дела, всего лишь помощницей и прикрытием мужа, а после войны – просто рядовой гражданкой, которую любой местный начальник самого низкого пошиба мог безнаказанно третировать. Какой же смысл провоцировать или шантажировать такого человека и в чём? В чём же прибыль провокаторов? Может быть, вы хотите сказать, что ей в открытом письме предложили сотрудничать с итальянской разведкой, заранее зная, что письмо будет прочитано в НКВД, и получатель заподозрен и наказан? Зачем это итальянцам? От неё же никакого проку?

- А если это месть? – не сдавалась Зося.

- Месть? Но за что? – опять уточнил Владимир её посыл. – За отвергнутую любовь? За отказ сотрудничать с итальянской разведкой во время войны? За что-то, что как-то отразилось на судьбе итальянца тогда же? – «Хватит и этих предположений», - подумал он, – «всё равно это ложный путь». – И вот мстительный итальянец специально в открытом письме называет её их агентом и даже даёт ей какое-нибудь ложное задание, злорадно ожидая, как она будет уничтожена своими. Ерунда! – решительно отверг следователь и эту версию. – Влюблённый или просто настоящий мужчина никогда не решится на такой мерзкий поступок. А Ксения Аркадьевна вряд ли могла иметь хоть какие-нибудь отношения с негодяем. А отвергнутый разведчик никогда не прибегнет к открытому тексту, зная, что в контрразведке сидят не глупцы, и если он нагло на кого-нибудь капает, то, значит, этот кто-то крепко насолил врагу, и результат будет обратный. Но пусть будет даже месть, - согласился, всё же, принять её гипотезу Владимир. – Она не только не подтверждает виновности Ксении Аркадьевны, а, наоборот, утверждает её безупречное поведение в оккупации, иначе, зачем бы и за что мстить? Нам же только это важно, не так ли? – обратился он к Зосе, но та молчала, оглушённая и запутанная гипотезами и версиями, которые, исключая и опровергая друг друга, неизменно приводили к одному – к невиновности тёти.

- Володя, - в конце концов, сдалась она, - я никогда не сомневалась в невиновности тёти, но всегда считала, что её оговорил в письме итальянец, однако после ваших детальных рассуждений засомневалась.

- И правильно, - с жаром поддержал сомнения неутомимый следователь, ещё не закончивший разборку возможных гипотез содержания недоступного им письменного документа. – Я так убеждён в полной невиновности не только вашей тёти, но и итальянца…, - он намеренно не назвал истинных злодеев, очень надеясь, что она сама их определит, а значит, закрепит на всю жизнь, а он, подтолкнувший к нелёгкому выводу, останется, на всякий случай, в стороне, - … и всё больше склоняюсь к мысли, что письмо было благодарственным, с приглашением в гости. Он же не знает, что здесь запрещена переписка с иностранцами. У них там этого и в помине нет.

Зося покраснела, прикусив полную нижнюю губу, обидевшись за самую гуманную страну мира, которая вынуждена защищаться и таким некрасивым способом. А Владимир осёкся, поняв, что сказал в запале лишнее, могущее вызвать непроизвольную неприязнь к нему и ко всему, что он говорил до этого.

- Они во многом живут и думают там по-другому, я видел. В чём-то хуже, в чём-то лучше. Не в этом дело. – Ему показалось, что он выкарабкался из неудачного отступления, и пора замазывать чуть наметившуюся трещину темой, интересной обоим. – То, что написал он по известному адресу, доказывает, что итальянец в какой-то мере знал о подпольной деятельности Сироткиных. Зачем писать пособникам немцев, которые ушли бы с покровителями или были бы расстреляны при поимке? Возможно, у него были сомнения, что они не на месте, и письмо, наверное, было ещё… как бы это выразиться… нащупывающим, но он нисколько не сомневался, что пишет не предателям родины. И писал он, естественно, обоим супругам, не зная о трагической гибели Сироткина, хотя и адресовал письмо жене, решив, наверное, что она больше привязана к дому.