Мартин Бут - Американец, или очень скрытный джентльмен

Клара ждет на Виа Стринелла у входа в парк Сопротивления 8 сентября — спряталась в тень деревьев, которыми там обсажена дорога. В руке у нее большая сумка, возле ног — тонкий голубой полиэтиленовый пакет, в котором круглится арбуз. Я останавливаюсь у тротуара.

— Ciao, Эдмунд!

Она распахивает дверцу и садится на пассажирское сиденье, пристроив свои вещи у ног.

— У меня все хорошо, — отвечаю я и добавляю: — Положи назад. Нам далеко ехать.

Проталкивая пакет и сумку между нами, протискивая арбуз между сиденьями, она оглядывается через плечо. Арбуз тяжелый, она его ворочает с трудом. Потом садится прямо, защелкивает пряжку ремня безопасности.

— А куда далеко? В Фанале? — спрашивает она.

Клара решила, что мы поедем на адриатическое побережье, потому что в записке я попросил ее захватить бикини, масло для загара и полотенце. Как-то раз я возил их с Диндиной к морю, и мы провели там очень приятный день — нежились на пляже под взятым напрокат зонтиком, на взятых напрокат стульях, купались и ели кальмаров в соседнем ресторанчике, приткнувшемся между пляжем и береговой железнодорожной линией. Мы, как дети, махали проходившим поездам: так делают в Англии, объяснил я девушкам, но здесь никто не махал в ответ, на нас таращились с тупым, непроходимым непониманием. По дороге домой, когда мы ехали в сумерках через горы, Клара намекнула, что было бы лучше, если бы мы поехали вдвоем, в ответ на что Диндина раздраженно вздохнула.

— Ехать около часа. И поедем мы не к морю, а в горы.

Мой ответ ее явно огорчает. Она, должно быть, надеялась, что я пойму ее намеки.

— А это…

Она кивает на ротанговую корзину.

— Снедь для пикника.

Она тут же расцветает, забыв про разочарование.

— Мы едем на пикник, — повторяет она без всякой нужды, и потом уточняет: — Только мы? Ты и я?

— Да. Никого больше.

Она кладет ладонь мне на руку, а я как раз сражаюсь с дурацкой ручкой переключения передач, мне нужно перейти с третьей скорости на вторую, чтобы одолеть крутой подъем первого за городом холма, от которого дорога идет вдоль реки к той самой железнодорожной станции.

— Я люблю тебя, Эдмунд. И я очень люблю пикники.

— День сегодня хороший. Я рад, что мы смогли выбраться.

— Я прогуливаю две лекции, — сознается она, а потом подмигивает: — Ничего страшного. Наш professore… — ей никак не подобрать английские слова, — una mente intropidita.

— Тупица.

Я опускаю матерчатую крышу, в салон влетает горячий ветер.

— Да! Ту-пи-ца.

Этой ночью, в предрассветный час, когда время вновь приноравливалось к современности, небо ненадолго потемнело и прошел короткий, но сильный ливень. Стук капель по ставням и грохот воды в сломанном водосливе разбудили меня. Похолодало, я укрылся поплотнее. К рассвету небо опять было чистым, без единого облачка. Таким оно и осталось. Солнце, соответственно, печет вовсю, воздух чист. Все контуры сегодня особенно четки — очертания гор, теней, деревьев, травы, белого камня; я могу различить каждую впадину и расселину, каждый пролом и каждый след от камнепада.

В Терранере мы остановились и зашли в бар. Я не стал оставлять машину на дороге, как в прошлый раз, а загнал ее задом в узкий переулок рядом с баром. Если вопреки вероятности выходец из тени все-таки уболтал полицейских — помахал иностранным паспортом, пожаловался, что не знает города, да и машина прокатная, — и теперь нагоняет нас, ему придется проехать мимо, и я его замечу. Мне страшно не хочется, чтобы это случилось, потому что тогда придется отменить пикник, а я еще не придумал, чем буду утешать Клару, которая, разумеется, страшно огорчится.

Хмурая девица была на месте, она бросила на Клару суровый взгляд.

— Due aranciate, per favore. Molto freddo[99].

Я улыбнулся, но не дождался от девицы ответной улыбки. Я для нее старик в обществе молодой шлюхи, о чем тут говорить. К тому же иностранец.

Она погремела льдом, поставила на стойку две бутылки, быстрым движением запястья сдернула пробки и налила оранжад в два стакана. Я расплатился, мы с Кларой вышли наружу и присели за один из столиков на тротуаре, прямо на солнце.

— Еще далеко? — спрашивает она.

— Десять-двенадцать километров. Всего-то. Осталось минут двадцать.

Она помолчала, считая про себя.

— Двенадцать километров? Двадцать минут?

— Дорога там неважнецкая.

Она не знает этого слова и смотрит на меня озадаченно.

— Ты бы, наверное, сказала lontano. Fuori mano[100].

Она смеется — и ее смех меня завораживает.

— Ты научишься говорить по-итальянски. Когда-нибудь. Я тебя научу.

Мимо нас не проехало ни одной машины, пока ни следа «пежо». Через десять минут — за это время выходец из тени наверняка бы уже появился — мы ставим стаканы на металлический столик и едем дальше. В начале проселка я резко сворачиваю, не включив заранее поворотник, машину подкидывает на ухабах, Клара цепляется за дверь. Я не стал останавливаться и смотреть на дорогу. Все спокойно: я это чувствую.

— Куда мы едем?

Ее встревожило, что я сворачиваю на такую странную дорожку, она явно волнуется. Не того она ждала.

— Увидишь.

От этого ее тревога только возрастает.

— Я думаю, нам лучше не уезжать далеко от дороги.

— Не беспокойся. Я был тут уже несколько раз. Когда искал бабочек.

Я резко дергаю руль, чтобы объехать здоровенный камень, «ситроен» швыряет в сторону, будто в борт ему ударила незримая волна. Этот рывок застает ее врасплох, как пассажира самолета застает врасплох внезапная турбулентность. Клара тихо вскрикивает.

— Ты ведь не боишься ехать со мной в глухое место?

— Нет. — Она принужденно смеется. — Конечно, не боюсь. С тобой — нет. Но это… — она щелкает пальцами, — sentiero![101] — Она машет рукой. — Тебе нужно джип. «Тойоту». Это плохая дорога для… una berlina.

Похоже, на плохой дороге она почти совсем позабыла английский.

— Для седана. Да. Только это не седан, не какая-нибудь пижонская «альфа-ромео» и не немецкий лимузин. Это «ситроен». — Я хлопаю ладонью по рулю. — Его сделали французы, чтобы возить картошку на рынок. И потом, я всегда приезжал сюда на этой машине.

— Точно?

— Конечно. Мне не больше твоего хочется возвращаться в город пешком.

— Я думаю, что ты сумасшедший, — говорит она. — Это дорога в никуда.

— Вот увидишь, что нет.

В ответ Клара надувает губы. Она слегка успокоилась, но все же крепко держится правой рукой за дверцу, а левой вцепилась в обшивку сиденья, чтобы не терять равновесия. Мы молчим до самого въезда в долину, где дорога окончательно теряется в травянистых тенях.

— Теперь дорога кончилась! — сердито восклицает Клара, и в тоне ее звучит: я же тебе говорила.

Я останавливаюсь у разрушенной пастушеской хижины, глушу двигатель. Клара отпускает дверцу. В тишине слышно, как в деревьях посвистывает птица, как стрекочут кузнечики.

— Мы сюда ехали?

— Нет. Не совсем. Нужно проехать еще метров сто, вон за те камни. Но отсюда мы просто покатимся вниз. Без двигателя, без звука. И ты увидишь чудо.

Она снова хватается за дверцу.

— Больше можешь не держаться. Мы поедем очень медленно. Просто сядь спокойно и смотри.

Я отпускаю тормоз, машина трогается, чуть поскрипывают пружины. Возле камней я выворачиваю руль и снова жму на тормоз. Мы медленно выкатываемся на границу луга, под грецкий орех.

Долина все та же, что последние несколько недель, — цветочное буйство. Несмотря на прямое солнце, они не выцвели, они сияют ослепительными красками. На берегу озера стоит цапля, неподвижная, как серый столб, — вытянув шею, подавшись вперед.

— Как ты узнал про это место? — спрашивает Клара. Я пожимаю плечами: такого ответа должно хватить.

Она открывает дверцу и выходит из машины. Цапля сгибает шею и отступает в камыши, однако не улетает. Я слежу за Кларой. Она медленно обходит машину спереди и стоит перед капотом, разглядывая долину, леса, суровые горные кряжи, разрушенные хижины pagliaria.

— Сюда никто не приезжает?

Она говорит так тихо, что я с трудом разбираю слова.

— Нет. Никто. Я обошел всю долину. Был возле домиков. Никаких следов людей.

— Только ты.

— Да, — вру я и вспоминаю последний совет своей клиентки: обязательно свозите сюда свою любовницу. Я снова чувствую на щеке тот сухой быстрый поцелуй.

Клара расстегнула блузку и сбросила ее на траву. На ней нет лифчика. Спина ее раскрашена тенями и пятнами солнца, пробивающегося сквозь ветви ореха. Она сбросила туфли — описав в воздухе дугу, они исчезают в траве — и расстегнула молнию на юбке. Юбка упала на траву. Клара наклонилась и одним шажком вышла из трусиков, ягодицы у нее крепкие и круглые, белее остальной кожи. У нее тонкая талия. Она повернулась ко мне лицом, слегка раздвинув длинные загорелые ноги. Маленькие груди не висят, а торчат в стороны, гордые и нетронутые. Соски твердые и коричневые, кожа вокруг них совсем светлая, будто ореол вокруг крошечных темных лун. Я опускаю взгляд на ее живот, на крепкие мышцы и кустик волос ниже и выхожу из машины.