СЛАВ ХРИСТОВ KAPACЛABOB - Кирилл и Мефодий

Михаил принял Константина и Фотия в конце недели. С обеих сторон стояли его возлюбленные Варда и Василий. Годы наложили свою печать на внешность кесаря, Василий же был строен, как Аполлон, силен и уверен в себе. Приняв дары и свиток от кагана, василевс по привычке протянул свиток Василию. Бывший конюх не умел читать и фамильярно отклонил царственную руку к Фотию, но патриарх знал только греческий язык и с легким поклоном передал свиток Константину.

Михаил улыбнулся этому странному путешествию свитка и заметил:

— Круг замкнулся на тебе, философ... Ясно, что в моей стране нет более ученого человека. Читай!

Развернув пергамент, Константин прочел послание кагана, написанное на самаритянском языке. Титулы и обращения были выдержаны в духе восточных поэтов; в каждой строке встречались пышные слова и красочные сравнения. Дойдя до места, касающегося братьев. Константин понизил голос. Каган писал следующее: «Ты, государь, прислал такого человека, который объяснил нам святость христианской веры. Так как мы убедились, что это вера истинная, мы велели всем добровольно принять крещение и надеемся, что вскоре и сами сделаем то же самое. Все мы Друзья твоего царства и готовы служить тебе, чем хочешь!»

Золотая печать кагана солнечном каплей искрилась на пурпурной ленте.

Михаил обвел взглядом своих приближенных: мол, каково? Подняв руку, он трижды перекрестил философа со словами:

— Бог одарил тебя мудростью, я дарю тебе свою дружб у!

Поцеловав руку василевса, Константин поблагодарил его за прекрасные, бесценные слова. Если эта дружба искрения, она может открыть ему путь к болгарской земле... Но Константин знал жития царей и святых и не особенно верил в дружбу сильных мира сего. Она как зимнее солнце: сегодня есть, завтра нет...

От слов Михаила лицо Варды потемнело, а Василий оставался таким, каким был, — не веселым и не мрачным, от его лица исходило холодное спокойствие, присущее глубоко равнодушным людям.

Пока они сходили по ступенькам вниз, Фотий непрерывно говорил. Константин подумал, что патриарх хочет подчеркнуть свою личную заслугу в том, что василевс оказал ему столь большое благоволение.

Расстались у ворот патриаршего дворца. Фотий исчез в темноте за воротами, а философ вернулся на постоялый двор, где его ждал Мефодий. Они решили вместе провести ночь, а утром каждый должен был заняться своими делами.

Мефодий думал взять с собой в монастырь Савву, но тот хотел остаться с философом. Ведь Константин когда-то выпросил его у купца, так что он обязан посвятить ему свою жизнь. Искренние слова Саввы — грубоватого, подчас бесцеремонного — тронули братьев, и Мефодий, опередив Константина, сказал:

— Оставайся! — и похлопал Савву по плечу. — Люблю прямых людей.

14

Фотию была объявлена война. Папа открыто угрожал ему. Свергнутый Игнатий не перестал собирать единомышленников, хотя многие и поняли, что он тешит себя камерой. В письме папе Игнатий обвинял не только Фотия, но и легатов, которые-де получили взятки и не выполнили панских наказов. Очевидно, его люди пронюхали причину молчания Захария и Радоальда.

Папа не мог объяснить себе их поведение. Они не расследовали, как был свергнут Игнатий, не прочли папского послания и даже слова не попросили, чтоб выразить свое возмущение решением собора! Николай задумывался над всем этим, хотя сначала они убедили его, объяснив свою бездеятельность угрозами и изоляцией... После письма Игнатия папа стал смотреть на вещи иначе. Легаты не молчали бы, если б не взятки. Им угрожали смертью — возможно, но вряд ли они поверили, что византийцы рискнут обезглавить послов самого папы. Этого не бывает даже в самом варварском государстве. Выходит, здесь действительно попахивает подкупом. Гробовое молчание сковывает только уста, забитые золотом, оттого-то их и боятся раскрыть — как бы золотишко не высыпалось. Папа приказал проследить за послами: какими деньгами они располагают, как живут — на широкую ногу или скромно. Соглядатая скоро донесли ему, что Захарий купил красивый дом недалеко от епископства и торгуется с каким-то гражданином Анани о продаже его земли у подножия горы. Мало того, они принесли Николаю несколько номисм, которыми Захарий расплачивался.

Против епископа Порто улик пока не было. Но папа послал его с миссией к франкскому королю Карлу Лысому и оттуда — к Людовику Немецкому. По-видимому. Радоальд был поскрытнее, а может, просто еще не развязал мошны? Может, не успевает из-за поездок заняться собственными делами? Его молчание тоже было подозрительным. Если Захария отказался осудить решение собора, то это должен был сделать Радоальд. Никто не спрашивал у папы разрешения созвать собор, и папа не позволит взяточникам благоденствовать за счет божьего дела, папского слова и авторитета.

Если не в этом, то в следующем году он созовет свой собор и заклеймит постыдную фотиаду. Эта мысль несколько успокоила Николая, и он стал прикидывать, кого привлечь к ответственности. Если история со взятками окажется правдой и Захарий признается — его! Епископа Порто — также! Григория Асбеста... До чего коварен этот человек! Не так давно просил защиты у папы, а теперь полностью поддерживает Фотия. Что ж, Сиракузы недалеко. Константинопольский самозванец не имеет права утверждать епископа Сиракуз. Это дело папы, и он позовет Григория в Рим, а если тот не явится — предаст анафеме и отлучит. Наконец придет очередь и нового врага — Фотия. Хитрое письмо направил этот новоявленный пастырь, хоть и краткое. Ему захотелось быть рядом с папой. «Никакая церковь не имеет права вмешиваться в дела другой церкви». Нашелся умник! Вприпрыжку добрался до патриаршего престола и уже зубки показывает. Будто не знает, на каком камне стоит римская церковь и по какому праву является она первой в христианском мире... Перед римским папой короли снимают шляпы, водят его коня под уздцы, стоят в ожидании перед его воротами, а тут какой-то асикритишка из канцелярии византийского недоумка позволяет себе поучать его, с детства воспитанного на посланиях святых апостолов Петра и Павла... Нет, бог создал незыблемые законы мироздания: на небе нет двух солнц! Есть луна, но она светит заемным светом, она тень солнца. В этом мире он, Николай, и день, и солнце — так предопределено всевышним. И он, Николай, будет вмешиваться в дела всех церквей, ибо имеет на это священное право. Не зря Игнатий обращается к нему с просьбой о помощи. Не зря! И что же?.. За пренебрежительное отношение к правам папы не будет никому прощения! Одному простишь — других поощришь. Человек испокон века привык подчиняться крепкой деснице, так ему и жить легче.

Николай позвонил в медный колокольчик. Нежный звон разнесся по коридору. В дверях появился слуга с суровым лицом. Папа вспомнил, что хотел заменить его, но вдруг этот аскет с ледяным голосом, почти внушающим страх, понравился ему.

— Брата Себастьяна!

Брат Себастьян руководил внутренней охраной. Он крепко держал в своей руке все тайные нити. Папа познакомился с ним, еще когда поднимался по ступенькам к верховной власти. Проверив его преданность, он поручил ему теперь заняться охраной и секретными делами канцелярии. Этот брат был и книжником, и инквизитором, и умным собеседником — весьма редко встречающееся сочетание.

Себастьян бесшумно вошел и встал у двери. В черном одеянии, перепоясанный простой веревкой, он был похож на беспомощного слепого крота, очутившегося на поверхности земли. Николай приподнял руку, брат Себастьян быстро подошел и запечатлел на ней преданным поцелуи: эта рука освободила его от всех грехов и стала верной защитой. — Что-нибудь новое о епископе из Анании

— Купил тот земельный участок...

— Опять номисмами?

— Опять, святой владыка.

— А епископ из Порто?

— Прибыл ко двору Карла.

— Улики есть?

— Напился в гостинице «Потерянный конь» и платил номисмой, святой владыка.

— Как вернется, подвергнуть допросу.

— Только словесному?

— Если понадобится, будет и божий суд, но потом...

— Понял, святой владыка.

Николай не заметил, как брат Себастьян вышел. У них был условный знак. Когда папа закроет глаза, чтобы перейти к размышлениям, надо уходить. На сей раз брат чуточку поторопился. Николай хотел спросить его о Григории Сиракузском и о Льве, посланце василевса, привезшем протоколы собора и письма от Михаила и Фотия. Эти послания были любезнее, чем первое послание Фотия. Но папу не обманула их льстивая любезность. Из содержания протоколов стало ясно, что Радоальд и Захарий никогда не будут больше представлять папу на каком бы то ни было соборе.

Николай снова позвонил.

— Пусть придет Анастасий!

Анастасий, библиотекарь, как он сам себя называл, тут же явился. Он служил в одном монастыре, но в последнее время часто находился в Латеране. Теперь он принес ответ Фотию. Письмо было спокойное, но непоколебимое: возврата назад не будет. Папа не требовал наказания, но рассматривал положение вещей с высоты своего первого места в мире, принимал во внимание только свою точку зрения, так как только он имел право объединять. Письмо василевсу было в том же духе. Оценив события в империи, папа подчеркивал, что его несогласие с выбором Фотия продиктовано не человеческой мелочностью, а только желанием сохранить чистоту и святость византийской церкви. Николай одобрил письма и велел Анастасию переписать их, как и полагалось в подобном случае. Завтра Николай созовет Святой Синод, чтобы высказать мысли, которые его волнуют, императорскому посланцу. Он должен понять, что папский престол не направлял и не будет направлять духовных лиц для одобрения действий Фотия. Папа не намерен поощрять насильственное устранение законного патриарха.