Юсуф Шаруни - Современный египетский рассказ

Рассказ Гариба подействовал на всех угнетающе, и, когда он кончил, заговорили о другом, чтобы избавиться от тягостного чувства. Салеб засуетился, предлагая желающим чаю и трубку.

В дневное время этот Салеб занимается чем придется: лудит посуду, чинит школьникам велосипеды, красит дома и расписывает их фасады красивыми узорами и надписями, которые сам же придумывает. Но едва лишь наступает вечер, он спешит зажечь фонарь в своей кофейне и начинает поджидать завсегдатаев. Жители деревни говорят, что кофейню он держит не столько ради наживы, сколько для собственного удовольствия. Сам он не из крестьян и любит поразвлечься. Салебу известны все деревенские истории и тайны. Он никогда не был женат, не помышляет о женитьбе и не обращает внимания на ходящие по деревне разговоры насчет причин его холостого состояния.

Гариб вышел из кофейни. Кругом царила ночь. Он перенесся мыслью далеко-далеко, в родную деревню, от которой сейчас отделяли его многие города и веси и голодные годы скитаний. Вспоминались ему учреждения по оказанию помощи беженцам, скудные вспомоществования, и его охватила нестерпимая тоска по родным краям, по морю, по рыбе с перченым рисом — любимому блюду его земляков, по теплому уюту ночных кофеен в холодные зимние ночи, по пару тамошнего чая и дыму тамошнего кальяна. Он явственно услышал стук костяшек домино и нард, шелест игральных карт. Каждый день у него в кармане бывали деньги от проданного улова, и каждый день он мог их тратить, мог позволить себе играть в кофейне хоть до двух часов ночи. Он ходил в море, ловил рыбу, возвращался в промокшей одежде, и все вокруг было пропитано запахом рыбы, а рыбья чешуя налипала даже на стекла окон. Здесь же, в ад-Дахрийе, он живет без дела, он сравнялся положением с собственной женой. Спит ночью в чужом, снимаемом им доме, чувствует себя неуютно среди не принадлежащих ему вещей: и стены, и пол, и потолок, и мебель — все это не его, между вещами и людьми отсутствует та незримая связь, которая устанавливается в собственном, обжитом доме. Утром он ждет, чтоб скорей наступил полдень, а с полудня начинает мучиться нетерпением в ожидании вечера. Вечером единственным — и то ненадежным — прибежищем от тоски становится постель. Вот и сегодня Гариб возвращается к себе, в дом на краю деревни, с чувством жгучей тоски по родным краям, с неотвязными воспоминаниями о прежней жизни.

Поздно ночью Салеб подсчитал выручку, вылил воду из кальяна, убрал чайные стаканы, потушил огонь. Все долгие разговоры, которые велись сегодня в кофейне: об Абу Заабале, о погибших, о высоком небе и самолетах — имели для него лишь один смысл, а именно тот, что нынче посетители кофейни выпили чаю больше, чем когда-либо. Только этим и запомнится ему сегодняшний вечер. Прежде чем отойти ко сну, он подсчитал еще раз все записанное за клиентами в долг и, удовлетворенно потянувшись, ощутил ломоту в пояснице. Подняв глаза к небу, он увидел, что ночь, долгая зимняя деревенская ночь, напоенная ароматом влажной, перебродившей земли, уже близится к концу.

III. Трубач играет похоронный марш

«Этот новый налет с полной очевидностью разоблачает в глазах рабочих всего мира истинные цели американского империализма».

Месяц амшир, про который местные крестьяне говорят: «Амшир в гости — ломота в кости», окутывает холодом окрестности. К полуночи шейх Вахдан, начальник деревенских гафиров, как раз приближается к середине своего неизменного еженощного маршрута. Со скорбным сердцем шагает он, не замечая расстояний, весь во власти печальных дум. И всегда путь его пролегает через кладбище, мимо могилы дорогого человека, героя, погибшего в битве. Выходя с кладбища, он убыстряет шаг, в ушах его звучит траурная мелодия, слова соболезнования, а перед глазами стоит образ любимого брата.

О случившемся шейх узнал от телефониста в караульном помещении, где наблюдал за раздачей винтовок гафирам. Сообщив известие, телефонист добавил:

— Ужасно! Целый завод одним разом. Чем люди-то виноваты!

Он еще что-то говорил о налетах на глубинные районы, об их политических целях, что налеты — средство давления на Египет и что мы, конечно, ни в коем случае не оставим это дело без последствий.

Шейх не отозвался ни единым словом. Проверил караулы и пошел домой поужинать. Каждую ночь Вахдан обходит улицы деревни мягким, неслышным шагом, не уставая повторять гафирам, что им следует быть начеку: неизвестно, что несет с собой ночь.

Потом возвращается домой, где после работы в поле собирается вокруг таблийи вся семья. Вахдан глядит на сыновей. После смерти брата он полюбил их особенно сильно. Каждый ему дорог, о каждом он тревожится — не дай бог, кто-то из них заболеет или хотя бы застонет во сне.

«Каир. Дата. Военное министерство. Господину Вахдану Абд ас-Сами Абдаллаху. Ад-Дахрийя, районный центр Этай аль-Баруд, почтовое отделение ат-Тауфикийя, провинция аль-Бухейра».

Было раннее утро, когда ему сказали, что его спрашивают какие-то незнакомые люди. Он вышел, как был, в рубахе, надетой на голое тело — как раз собирался лечь спать, — с непокрытой головой, босой. Взглянул на незнакомцев с любопытством. Их было двое: офицер и с ним еще один.

— Просим прощения за беспокойство.

Вахдан поспешно вернулся в комнату одеться. Не иначе, его — требуют по какому-то официальному делу. Но офицер вошел следом за ним.

— Мы к вам по личному вопросу.

Снял фуражку, разулся, несмотря на уверения Вахдана, что это вовсе не обязательно, уселся на циновку. Вахдан кинулся искать ключ, открывать чистую горницу, отворять в ней окна, приглашая гостей пройти. В горнице стоял сырой и затхлый запах необожженного кирпича от стен и давно не метенного земляного пола.

— Добро пожаловать.

Офицер уселся.

— Как поживаете, шейх Вахдан?

Пустые, ничего не значащие слова, сказанные лишь для того, чтобы нарушить молчание, преодолеть скованность между людьми, видящими друг друга впервые.

— Мы пришли по поводу Фуада, вашего младшего брата.

В устремленных на офицера глазах Вахдана появилось выражение тревоги. Делая знак рукой в дверь, чтобы скорее несли чай, он проговорил:

— Надеюсь, ничего плохого.

— Все в воле Аллаха.

Офицер сообщил, что Фуад погиб, затем, поднявшись, достал из кармана пачечку денег и небольшой конверт. Он велел Вахдану расписаться на листке бумаги в получении означенной на нем суммы, а также извещения о гибели брата. Вахдан дважды кое-как нацарапал свое имя, сунул деньги в карман и сжал в руке конверт.

— Крепитесь, шейх Вахдан, пусть к вашей жизни прибавятся годы, которые не дожил ваш брат.

— Будьте вы здоровы. Все в воле Аллаха.

Слова офицера доносились до него откуда-то издалека, словно по телефону, и звучали еле слышно, хотя Вахдан и смотрел ему прямо в рот. Он говорил что-то о Египте, о том, что битва грядет, что единственный возможный ее исход — победа и что страна в это трудное время нуждается в своих сыновьях.

— Спасибо.

Он протянул им руку, проводил до угла улицы и там распрощался. Постоял с горькой улыбкой на губах, с конвертом, зажатым в руке, и побрел домой. Жена спросила:

— Зачем они приходили, Абу Фуад[56]?

Фуад был ему не сын, а младший брат. Но он любил его больше, чем сыновей. И сам Фуад называл его не иначе как отцом, потому что своего отца совсем не помнил. К этому моменту Вахдан уже осознал смысл случившегося. Стоя в дверях, перед женой и глядя на стайку ребятишек, собравшихся поглазеть на незнакомых людей, он тихо проговорил:

— Фуад погиб.

«Господин военный министр приветствует вас и извещает о том, что такого-то числа ваш брат пал смертью храбрых в бою у населенного пункта N… Просим вас явиться в управление по такому-то адресу для получения вещей, принадлежащих брату».

Он не слышал, что говорила жена. Ребятишки разбежались в разные стороны, спеша сообщить печальную новость родным.

Сейчас Вахдан ужинает. Сын рассказывает, что бомбили завод в Абу Заабале, погибло семьдесят рабочих. Отец слушает молча. Подняв глаза к небольшому отверстию в середине потолка, через которое виден кусочек неба, он размышляет о том, что эти погибшие встретятся с Фуадом. Они могли бы передать ему весточку, хотя бы одно слово. Но они ушли, умерли, даже не попрощавшись с родными и близкими. Умерли мгновенно, оставив позади себя слезы и страдания.

На следующий день после прихода офицера, приняв соболезнования и отерев слезы, Вахдан решил ехать в Каир. Может быть, Фуад где-то там. Может, произошла ошибка. Он уехал, влекомый маленькой искоркой надежды. Вернулся через два дня и никому не сказал, где был и что делал. Но в глубине души был твердо уверен, что в столичном городе Каире присутствовал на похоронах Фуада. Проводить его в последний путь вышел весь город. Был представитель президента, а может быть, в этом Вахдан не уверен, и сам президент. Гроб героя, покрытый национальным флагом, везли на лафете. Люди, объятые великой скорбью, медленно двигались в траурной процессии. И когда Вахдан спросил одного из идущих за гробом — он может поклясться в этом самому себе, — кого хоронят, тот взглянул на него с изумлением и ответил: