Песня имен - Лебрехт Норман

— Возможно, — честно отвечаю я, — в предыдущей жизни.

Был некогда в Ливерпуле парень по имени Уильям Робертс, который, когда его вышвырнули с госслужбы Индии, поступил в банк, но мечтал стать музыкальным критиком. В 1904 году он получил работу в «Манчестер гардиан» и взял псевдоним Эрнест Ньюман[91], желая подчеркнуть, что действительно, честное-благородное, стал новым человеком. Я познакомился с Ньюманом, когда он, уже в летах, был старейшиной британских критиков, всемирно известным специалистом по Вагнеру, гонителем всего современного, забронзовевшим от собственных заслуг. Кажется, я тоже добрался до пределов метаморфоз. Довидл сменил имя, место жительства, образ жизни и все равно не смог отмежеваться от прошлого. Я ничего в себе не поменял, лишь забальзамировался на сорок лет. Теперь, заставив Довидла вернуться к его истинному «я», я воскрес. Ощущаю себя новым человеком — нет, не новым, а наконец-то целым. И, как и Сандре, мне не терпится себя проявить.

Возвращаюсь в номер и занимаюсь бумагами, факсами и телефонными звонками, пока за бланками для контрактов не приходит Сандра. Вместе мы набираем взбудораженных Ольшевских, обещаем крошке Марии представлять ее интересы во всем мире и договариваемся о том, что Сандра им позвонит. Переговоры с Элинор Стемп я беру на себя: сообщаю ей, что персональным менеджером ее сына отныне будет Сандра; это ее не обрадует, но оно и к лучшему. Отодвинет шалости прошлой ночи на более пристойное расстояние.

— Что это, батарея? — спрашивает Сандра, сногсшибательная в своем обтягивающем розовом свитере. — Что-то гудит.

— Это я, — признаюсь. — Я часто напеваю себе под нос, когда работаю.

— Как хорошо, когда человек обожает свою работу! — Она расплывается в улыбке.

«Как хорошо, что у меня снова легко на душе», — думаю я.

Спасибо Довидлу.

Заказываем для Сандры отдельную телефонную линию для работы (аппарат она поставит у себя в гостевой спальне), заскакиваем в ближайший банк, открываем там общий счет и снимаем деньги, чтобы купить ей в магазине по соседству персональный компьютер. Надо от лица «Симмондс» внести небольшой вклад в процветание местных предпринимателей — пригодятся потом в качестве спонсоров для тутошних артистов. Взгляд привлекает свежая серия японских техноновинок: одну такую, для кухни, покупаю Мертл, будет чем загладить свою вину.

Не успеваю вернуться из магазинов, как звонят со стойки администрации: мистер Каценберг ждет меня на автомобильной парковке.

— Ну что? — вопрошаю я, забираясь в фургон.

— А какой у меня выбор? — вздыхает он.

— Превосходно, значит, решено. Теперь признайся, когда ты последний раз был на симфоническом концерте?

— Сам догадайся.

— Это хорошо, потому что мы едем в Манчестер, у них там в середине недели проводятся дневные концерты. По скоростной трассе в это время суток за час доберемся.

Он готовился к дальней дороге и прихватил с собой сандвичи и чай, и всю поездку мы с аппетитом их уминаем. Разговор ведется нейтральный, обо всем подряд: погоде, недавней войне, судьбе Израиля, экономическом спаде, проблемах с подрастающим поколением, дефиците талантов, водителях, которых теперь выпускают на дорогу, ты только посмотри на этот «воксхолл», — говорим обо всем, кроме прошлого; это неприятельская территория, не стоит снова на нее заходить.

Замечаю у него под бородой, снизу подбородка, натертость. Превосходно, говорю я себе. Видать, часами репетировал.

Паркуемся за квартал от Зала свободной торговли, этой пародии на викторианскую усыпальницу, в которой никому и в голову не придет признать развлекательное учреждение. Покупаю два билета в партер на дневной концерт «Играем Моцарта» Манчестерского камерного общества. Основная часть аудитории уже на местах — несколько автобусов пенсионеров, которых выудили из домов престарелых и центров дневного пребывания с благим намерением — не дать превратиться в клеклые кульки. Среди женщин есть те, кто по такому случаю извлек допотопные наряды; мужчины даже не потрудились вылезти из шлепанцев.

— Во сколько тут начинается? — дребезжащим голосом осведомляется какой-то хмырь, бывший военный, в синем блейзере и заляпанных серых брюках. — Мы поспеем домой к началу «Улицы Коронации»? Сегодня вечером же будет «Кори»?[92]

Забесплатно запустили стайку студентов, но их веселость меркнет под натиском гериатрической безжизненности и изначальной мрачности зала. Музыканты оркестра, прошествовав на сцену с типичным для англичан видом «плевать-на-всех-с-высокой-вышки» и мельком взглянув на слушателей, тяжко опускаются на свои места. Концерт — и оттого он так дешев — играется без дирижера и до зевоты предсказуем. За «Eine Kleine Nachtmusik»[93] следует концерт для кларнета; перерыв на чай, за ним Симфония соль минор. Сижу сокрушаюсь, что притащил Довидла на такое удручающее мероприятие, а он, едва раздается эта заезженная музыка, уже ловит, балансируя на самом краешке кресла, звуки всеми фибрами души, с головой погружаясь в исполнение. Во время концерта для кларнета я на один кошмарный миг перепугался: почудилось, что сейчас он как вскочит, как пойдет дирижировать, настолько вразнобой играл ансамбль. Когда все закончилось и шелестят аплодисменты, на лице его проступает блаженство, словно он только что вкушал изысканное яство или ласкал женщину.

— Можно уходить, — говорит он с усмешкой, — лучше уже не будет.

Извиняюсь, что так неказисто все вышло.

— Наоборот, — восклицает он, — это был чрезвычайно ценный опыт. Во-первых, я избавился от искушения снова подступиться к Моцарту — играть его можно только с абсолютным чувством своей правоты, иначе он от тебя ускользает. Во-вторых, у меня нет желания играть с оркестром.

— Можно нанять составы гораздо лучше, — протестую я, — и превосходных дирижеров.

— Побереги денежки. — Смеется. — В первом отделении, нравится тебе это или нет, я планирую сыграть Баха соло. После антракта попробую выдать несколько собственных композиций, вариаций и разных тем из хасидских мастеров. Будет что-то новенькое, согласен?

— Прекрасно, межкультурные опыты неплохо продаются. Тебе точно не нужно никого в пару — певца какого-нибудь, пианиста?

— Нет уж, хотят Рапопорта — его и получат в чистом виде, без приправ.

— Да у тебя, похоже, чуть прибавилось энтузиазма, — осторожно замечаю я.

— Почему нет? — по-еврейски вопросом на вопрос отвечает он. — Часто ли имена людей моего возраста красуются крупными буквами на афишах Роял-Альберт-Холла?

Называю Фрэнка Синатру, Диззи Гиллеспи, Пабло Казальса — все мимо. Смотрит пустыми глазами, словно слыхом о таких не слыхивал.

— А в царской ложе будут представители королевской семьи? — интересуется он. — При твоем отце были.

— Времени маловато, но какого-нибудь герцога постараемся залучить.

— И мне что, надо будет делать книксен?

— Прекрати, а?..

Охватившее его веселье почти переносит нас в прошлое с его мальчишескими перепалками. Осторожно закидываю удочку насчет еще одной программы, дескать, целый вечер неразбавленной скрипки для многих ушей может оказаться не под силу. А не подготовить ли ему одно из тех двух мендельсоновских трио, которые, как говаривал доктор Штейнер, он чувствовал глубже всякого иного скрипача? Камерная музыка в первом отделении убережет его от неустанного внимания критиков и подогреет зрительский интерес к дуэту скрипки с роялем или скрипичному соло во втором. В этом регионе у меня найдется пара-тройка незаурядных пианистов, можно попробовать; хороших виолончелистов здесь вообще пучок за грош.

— Тебе будет хоть немного полегче, — уговариваю я.

— Я подумаю, — начинает поддаваться он.

— Ведь так же лучше, — напираю я.

Через такие уговоры он уже проходил — с моим отцом.