Выходное пособие - Ма Лин

В этот момент я заметила вдалеке на улице одинокое такси. Оно ехало очень медленно, как около школы, и виляло с одной полосы на другую. Весь этот день был так похож на сон, так наполнен знаками, что я подумала, что у меня начались галлюцинации.

Однако я подняла руку, чтобы тормознуть его.

Чудесным образом такси вроде как остановилось. Я заглянула внутрь.

— Эдди?

Он не смотрел на меня. Он продолжал глядеть вперед. Машина ехала со скоростью улитки. Я открыла дверцу водителя — до меня донесся сильный запах пота, — дотянулась до ручного тормоза и остановила машину.

— Эдди, — снова сказала я. Это был он, я уверена, хотя в прошлый раз у него было не такое изможденное лицо. Маски на нем не было. Я тронула его за плечо, но он не отреагировал, просто бессмысленно смотрел перед собой. Его нога все еще жала на педаль газа. Я уже достаточно повидала зараженных, чтобы знать, как они выглядят.

Так что, может быть, это оправдывает то, что я вытащила Эдди из его собственного такси, из его собственной жизни. Он не сопротивлялся.

Я забралась в старый, трясущийся «форд» и уехала.

Вот подлинная история того, как я покинула Нью-Йорк.

И тем не менее. Может быть, есть и другая история, не менее подлинная. Может быть, он тоже хотел уехать из города, как и я. Может быть, несмотря на слабость, он остановился, чтобы помочь мне, помочь знакомой, которую узнал на тротуаре. А я по ошибке сочла его зараженным. Возможно. Я не уверена. Я была не очень внимательна тогда. Я думала только о себе. И я попала туда, куда мне надо было попасть.

25

Пора.

Я вылезаю из постели. Начинаю снимать фланелевую пижаму, но останавливаюсь. Если меня поймают в уличной одежде, все сразу станет понятно. Так что я просто набрасываю парку Marmot. Я просто вышла прогуляться. Потому что волнуюсь и не могу спать. Ведь все знают, как плохо беременность влияет на сон.

Но кроссовки мне все-таки приходится надеть. Пол холодный.

Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую пульс в кончиках пальцев: тук, тук. Луна ворочается во мне, неожиданно резвая этим утром. Ее движения похожи на бешено взрывающийся попкорн. Она тоже нервничает.

— Не волнуйся, — говорю я ей.

Убеди саму себя. Поверь сама в свою историю, пока не придет время. Ты просто вышла прогуляться в пять утра. На тебе пижама, а кроссовки ты надела, потому что тебе нужно зайти в биотуалет на парковке. Кто же идет на парковку без обуви? Ты не могла заснуть, и тебе нужно в туалет.

Чтобы добраться от Sephora до Hot Topic, нужно пересечь половину второго этажа, миновать два эскалатора и с десяток магазинов. Снег на световом люке растаял, так что через него пробивается рассвет. Я осматриваю второй этаж: никого нет, никакой опасности. Я чувствую себя почти глупо.

Мне хочется побежать, но я этого не делаю. Я иду размеренно, не слишком быстро, не слишком медленно, походкой человека, которому нечего скрывать, у которого нет никаких тайных мотивов. Перегнувшись через парапет, я осматриваю первый этаж — он тоже пуст. Может быть, я скрыла свои намерения от самой себя. Я удивляюсь своему спокойствию.

Вот и Hot Topic, огромный черный магазин справа.

Издалека я ничего не вижу на полу. Сердце мое падает. Я стараюсь не паниковать. Может быть, ключ там, но с такого расстояния его не видно. Это маленький ключ, и он, наверное, сливается с бежевой плиткой. Я найду его. Я найду его, наклонюсь и схвачу его — и в этот момент мои намерения станут очевидны.

Затаив дыхание, я приближаюсь. Но, подойдя прямо к самому Hot Topic, я вижу, что ключа на полу нет. Нет ключа. Ничего нет.

Звяканье.

О боже. Я поднимаю глаза.

Из магазина выходит Боб.

Я сглатываю.

— Боб, — говорю я, когда он идет ко мне с бесстрастным лицом.

Я смотрю на него, готовая врать, готовая все отрицать. Я видела разные выражения его лица. Я видела его злым, довольным, авторитарным. Я бывала у него на хорошем счету и на плохом. Я всегда пыталась понять это лицо, пыталась взывать к нему, пыталась капитулировать перед ним, пыталась притворяться перед ним. Я всегда подстраивалась к нему, думая, что могу ходить по струнке, думая, что все будет хорошо, если я просто буду сотрудничать, думая, что я могу еще немножко прижаться.

Но такого выражения лица, как сейчас, я у него никогда не видела. Оно пустое: не злое, не разочарованное и не расстроенное. На нем ничего не отражается.

Он подходит все ближе и ближе. Я машинально отступаю. А он просто проходит мимо.

Может быть, он ходит во сне? Может быть, мне повезло?

Я поворачиваюсь и смотрю на него в недоумении. Он ни единым жестом не выдает, что заметил меня. Я наблюдаю за тем, как он уходит, как спускается по эскалатору; движения его плавные и бессознательные.

Луч утреннего солнца пробивается через световой люк и отражается от связки ключей, прицепленной к шлевке алюминиевым карабином. Ключи блестят и манят меня.

Я глубоко выдыхаю. Я иду за ним. Я крадусь за ним, быстро спускаясь по эскалатору, чтобы сократить расстояние между нами. Какой-то своей частью я боюсь, что он выйдет из этого состояния, что он проснется, поэтому я иду совершенно беззвучно.

Когда я спускаюсь на первый этаж, Боб всего в нескольких шагах передо мной. Он проходит мимо Old Navy. На его белой футболке пятно кофе. Вообще-то, я никогда не видела Боба в футболке. Перед нами он всегда носит более парадную одежду. Футболка тонкая, через нее просвечивает розовая кожа.

Ключи звенят и звякают.

Я подхожу все ближе и ближе. Я вижу его затылок, вижу пучки волос, торчащие из-под воротника. Его мускулистые плечи. Я чувствую запах у него изо рта, кислый и едкий. Я представляю его подростком, как он бесцельно бродил по этому торговому центру, чтобы не видеть, как ругаются дома родители. И думаю о его ночных прогулках, которых, по его словам, нет.

Ключи звенят и звякают. Тут меня осеняет.

Я забегаю перед Бобом и смотрю ему в лицо. Он приближается ко мне, не замечая; в его глазах не мелькает даже искры узнавания. Его взгляд не направлен ни на что конкретное, он смотрит куда-то вдаль, будто тайно смотрит кино на скрытом экране. Когда он подходит еще ближе, у меня не остается никаких сомнений. Это взгляд зараженного. Я помнила этот взгляд у Эшли в ту ночь, когда мы забрались в ее дом, когда я видела ее в последний раз, и когда я в последний раз видела Джанель.

Кровь приливает к моей голове. Пульс становится оглушительным. Слышен какой-то неровный звук, и я не сразу понимаю, что это мое собственное дрожащее, злое дыхание. Я сама удивляюсь своей ярости.

— Вы потрясающе много сделали, — говорит Майкл Райтман.

Я толкаю Боба и отпихиваю его назад. И еще, и еще, пока он не падает навзничь и не растягивается на полу, как жук; руки его хватают воздух. Надо быстро схватить ключи, но вместо этого я бью его ногой по ребрам, по животу, в пах, по лицу, по всем мягким частям тела. Яростные удары следуют все быстрее, и он не успевает среагировать, да и не может. Потому что даже не закрывается руками. От этого я удваиваю усилия. Я плюю ему в лицо, в глаза, которые даже не моргают. Удары обрушиваются с хлюпаньем и хрустом, как в компьютерной игре.

— Кандейс!

Я поднимаю голову. Неподалеку стоит Адам. Он появился из ниоткуда. Недоверчивое выражение на его лице быстро становится властным, авторитарным.

— Кандейс. Остановись, пока ты не сделала чего-то, о чем будешь потом жалеть, — говорит Адам громко, тщательно выговаривая каждое слово, будто говорит с ребенком. — Мы всё исправим, если ты сейчас остановишься.

Его слова кажутся ему самому, надо полагать, очень смешными, потому что я слышу дрожащий смех. Но его лицо не меняется, даже рот все еще закрыт. Кто-то смеется. Знакомый смешок, похожий на звук сыплющегося гравия, на звук камней в стиральной машине, смешок, который не имел успеха на офисных вечеринках. Это я. Это же я смеюсь. Я смеюсь потому, что за все это время ни разу не разговаривала с Адамом один на один, а теперь он указывает мне, что делать. Это довольно забавно.