Инго Шульце - Simple Storys

– Множественный перелом, – пояснил он, приподнял полу халата и постучал по гипсу. – Слишком легкие кости, адская боль! – Из его рта прорвались какие-то хлюпающие звуки. Одна штанина кальсон была обрезана выше края гипса.

– Боже мой! – ужаснулась Петра.

– Из-за печки, – продолжал он. – Я хотел ее разобрать, пытался вывезти большой обломок на тележке, но оступился и… – Фридрих взмахнул рукой, ударил ребром ладони по загипсованной голени и прищелкнул языком. – А тот кусок как упал, так до сих пор и валяется в прихожей.

– Мы свою печку сохранили, – сказала Петра.

Фридрих ухмыльнулся.

– На всякий случай…

– На всякий случай, – подтвердил я. – Это единственное, что будет функционировать, если откажет отопительная система. – Фридрих скривил рот и пожевал нижнюю губу.

– Что ж, хорошо, – сказал он, – отлично.

– А что с табличкой на вашей двери? – спросила Петра так, будто обращалась к коту. – Я думала…

– Генрих – просто онемеченный вариант моего прежнего имени. Я хотел позаботиться об этом уже теперь. Лучше урегулировать такие формальности прежде, чем все начнется.

– Что начнется? – не поняла она.

Он пристально посмотрел на меня. И сказал с раздражением:

– Карьера.

– Но ведь Энрико – хорошее имя, – сказала Петра и снова подняла глаза. – А я уж было подумала, что к вам переехал какой-то родственник.

Кот больше не обращал ни малейшего внимания на протянутую к нему руку Петры и шевелящийся палец.

– Я только онемечил его, – повторил Фридрих и опять пожевал нижнюю губу. Своей загипсованной ногой он скреб по бордюрному камню, будто хотел счистить грязь с подошвы.

– Вас еще мучают боли? – спросил я.

– С модными именами плохо то, что ты никогда не знаешь, какой, собственно, язык за ними стоит, – сказал Фридрих. – Для меня в данном случае важен только язык, больше ничего.

– Ах вот как… – протянула Петра.

– Только не подумайте, – сказал он, – что мною двигали националистические чувства, речь совсем не о том.

– И над чем вы сейчас работаете? Ваяете что-то вроде «Будденброков» или «Гамлета»?

– Лучше оставьте киску в покое. А то вот-вот пойдет дождь…

Петра тотчас вскочила на ноги.

– Я работаю над несколькими вещами одновременно, – объяснил Фридрих. – И получается, что одно подгоняет другое. Они ведь не дают человеку оставаться последовательным. Издательства, я имею в виду.

Петра кивнула.

– Я тоже когда-то писала…

Мы какое-то время наблюдали за котом, неуклюже копошившимся в траве.

Потом Петра сказала: «Ну, доброй ночи», – и протянула Фридриху руку.

– Доброй ночи! – сказал и я.

– Вам также, – откликнулся он.

Едва мы с Петрой легли в постель, и в самом деле пошел дождь. Я спрашивал себя, неужели Фридрих и его кот все еще бродят по улице: судя по отсутствию каких-либо звуков в подъезде, наверх они не поднимались…

Петра сказала, что мы тоже должны разобрать печку и навести порядок в угольном подвале. До того, как мы сюда переехали, я обновил всю квартиру, но Петра настояла, чтобы мы сохранили печку, раз уж привезли с собой уголь.

– Фридрих сегодня изрядно нагрузился, – сказал я.

– Он всегда отличался по этой части, – сказала Петра. – А теперь так и вовсе чуть ли не умывается французским коньяком.

– Точно! Это был коньяк, – сказал я и попытался изобразить, как Фридрих прищелкивал языком.

Неприятности с Фридрихом, которого теперь уже не называли Энрико, начались в конце сентября, в среду. Около четырех часов дня Петра позвонила ко мне в диспетчерскую. Она хотела, чтобы я немедленно приехал домой. Я был один в офисе и спросил, как она себе это представляет – кто будет отвечать на телефонные звонки. Она сказала, что ей на это плевать, что до моего появления она из квартиры не выйдет, и бросила трубку. С тех пор как дела в моем бизнесе пошли лучше, а особенно со времени нашего переезда из северной части города в Шперлингсберг, подобные перебранки между мной и Петрой стали редкостью. Да и о разводе больше не было речи.

Когда около шести я вернулся домой, Петра лежала поперек нашей двуспальной кровати. Из ее объяснений я разобрал только, что какой-то человек подкараулил ее на лестнице и спросил, не может ли она сломать ему ногу. Кого конкретно она имела в виду, я так и не понял.

– Фридриха! – крикнула в ответ на мой вопрос Петра. – Фридриха – кого же еще?

В таких ситуациях ее скулы, казалось, обозначались отчетливее и на висках проступали вены. На мгновение жена напомнила мне ту боснийку, фото которой поместили на местном сайте после того, как она выбросилась из окна приюта для политических беженцев.

Я попытался прижать к себе Петру или по крайней мере удержать ее руки. Давид, которому на днях исполнилось шестнадцать, вышел в коридор и прошествовал на кухню. Я услышал, как хлопнула дверца холодильника. Затем, не удостоив нас ни единым взглядом, он вернулся к себе в комнату. И локтем прикрыл за собой дверь. Хорошо еще, что музыка у него в тот день играла не особенно громко.

– Фридрих был пьян в стельку, – рассказывала Петра. – Ты только представь – мы с ним сталкиваемся лицом к лицу около нашей двери, и он спрашивает у меня такую вещь! Мол, как преподавательница биологии я должна знать… – Она всхлипнула, когда я поцеловал ее дрожащую руку. – …И могу дать ему необходимую справку. А именно: я должна показать ему то место, где легче всего ломается кость. Но он не сказал «ломается», а прищелкнул языком, так противно!

– Вот так? – спросил я и изобразил этот звук.

– Ах, перестань! – крикнула Петра, и ее лицо исказилось гримасой отвращения. Я привел ее в гостиную, усадил в кресло и взял ее руки в свои.

– Он, может, полагает, что я только о том и думаю…

– Как он себе это представляет? – спросил я, стараясь придать своему голосу ровное, приглушенное звучание.

– Я тоже задала ему этот вопрос, – она обхватила меня руками за шею и приблизила губы к моему уху. – Но он лишь завел свою волынку сначала: мол, самому человеку трудно такое сделать, а кроме того, лично он плохо представляет себе собственное анатомическое устройство. Нет, ты только вообрази!

Я погладил Петру по спине.

– Может, он просто хочет, чтобы его опять признали больным, – предположил я. – Тогда он сможет и денежки получать, и писать романы.

Я попытался высвободиться из объятий Петры. Но она держала меня слишком крепко. Ее плечо каким-то образом оказалось под моим подбородком.

– Я ни с кем не могу поговорить, даже с тобой, – пожаловалась она. И после паузы прошептала: – А завтра он снова сюда заявится… – Она подняла лицо и втянула ноздрями воздух. – Боже! – вырвалось у нее. Это прозвучало как всхлип.

Петра сказала, что Фридрих теперь отпустил бороду и выглядит еще более одутловатым, чем раньше. Гипс с него, правда, уже сняли, но он по-прежнему ходит в купальном халате.

– А чего стоит его запах!

– От него все так же разит французским коньяком? Она кивнула.

– И еще шнапсом.

– Не переживай, – сказал я, как только вновь получил возможность двигать головой. Мы с ней тяпнули по рюмочке коньяку. И я отправился на третий этаж.

«Генрих Фридрих» – значилось печатными буквами на табличке, прикрепленной под его звонком. Когда я позвонил в первый раз, ничего не произошло. После второго моего звонка в соседней квартире включили пылесос, который начал тыкаться изнутри во входную дверь. Полчаса спустя я опять поднялся на два этажа и постучал. Я не был уверен, действительно ли уже при первом моем посещении коврик для вытирания ног отсутствовал. За моей спиной фрау Воден открыла дверь и веником смахнула грязь с порога. Мы с ней кивнули друг другу.

Около десяти вечера я занял пост у двери нашей квартиры, чтобы не пропустить момент, когда Фридрих пойдет выгуливать своего кота.

Давид спросил, нужна ли мне помощь.

– Удостоверение инвалида – в этом, естественно, и было все дело! – сказал он. – Такие что угодно изобретут, если припрет к стенке!

Я спросил, кого он имеет в виду под «такими». Давид ткнул большим пальцем вверх.

– Да все эти чокнутые, вроде Фридриха.

Петра лежала на кровати и читала. Я слышал, как она перелистывает страницы. Но внезапно она оказалась передо мной и по-детски сказала:

– Мне страшно. – Я обнял ее за талию, посадил к себе на колени. И держал крепко-крепко, пока у меня не затекли ноги.

На следующий день я встретил ее в конце рабочего дня, у школы, и сам отвез домой. Форточка в туалете Фридриха была распахнута, но дверь он мне не открыл. В ближайшие недели он тоже оставался для нас невидимым. От фрау Хартунг, которая живет над нами, я узнал, что Фридрих по вторникам и пятницам ходит с сумкой-тележкой в супермаркет. И потом, как хомяк, с трудом втаскивает свою добычу – позвякивающие бутылки – вверх по ступенькам.

Однажды в субботу, в середине ноября, я-таки разломал нашу маленькую печку – кафельную плитку, шамотные кирпичи, дымоход, цокольные камни, жестяные части, дверцу, колосник сложил в нашем подвале, а остальное выбросил в мусорный контейнер. Я как раз выходил из душа, когда в дверь позвонили.